Смоленск. Лагерь Жолкевского. Несколькими днями ранее.
Станислав сидел в своем шатре и пытался смирить злость.
Сигизмунд хотел невозможного. Этот напыщенный, возомнивший себя самодержцем индюк, видимо забыл, что он лишь первый среди равных. Не царь, а избранный король. И он, без всех их — магнатов и панов шляхты, да и без него лично, без Жолкевского не добился бы даже того, что имел сейчас.
Осада длилась почти год и что?
Каждый раз Станислав говорил этому человеку — нужна артиллерия, проломные пушки. Нужно копать, нужны люди, крестьяне, казаки на худой конец. И что? Король делал вид, что не слышит его.
Ничего не происходило.
Они просто сидели и ждали. А гусария? Она занималась тем, что делает, пожалуй, лучше, чем воюет. Она морально разлагалась, гуляла и творила настоящий кошмар, доводя местное население до ужаса. Отчего то, конечно же, разбегалось куда только могло. И вокруг не оставалось тех, кого можно принудить копать.
Шляхта? Прикажи пану копать землю, так он приложит все усилия, чтобы саблей доброй тебе голову с плеч снять за такое.
Чертова гордость. Жолкевский вздохнул и отпил из бокала.
Дела более или менее пошли лучше, когда весной прибыли казаки Заруцкого. Он ненавидел этих вчерашних холопов всей душой, сердцем и разумом, но… Но, господь милостивый, стоит признать: они кое-что смыслят в том, как нужно копать и осаждать крепости. И их атаман оказался человеком, конечно не достойным, и говорить с ним было неприятно, но… Но он знал свое дело. Умел организовать этих замов и принудить делать то, что велено. Что должно и нужно.
Жаль, они снялись и ушли. И это ухудшило положение дел, которые вот-вот начали улучшаться.
Да ушли не только они.
Станислав скривился.
Много кто ушел. Из-за гонора королевского. Из-за этих рыцарей, посланцев папы, что его окружали. Вспомнилось старому шляхтичу и магнату, что бивали они одних таких, еще под Грюнвальдом. Давненько было. Но немец, какой бы ни был — другом поляку и литвину никогда не бывал. А Сигизмунд, недаром Ваза, недаром его из Швеции метлой поганой…
Курва!
Жолкевский сдавил кубок, отпил. Питие не доставило удовольствие, не потушило его гневный пожар, разгорающийся в груди. Он негодовал справедливо и яростно. Если бы осаду и штурм поручили ему. Если бы дали волю в действиях. Тогда бы этот проклятый Смоленск был бы уже весь в огне, а воевода Шеин, что сидел там, как заноза в заднице славного воинства, пал на колени и сдался. Но нет. Сигизмунд руководил здесь и ничего не хотел слушать.
А ему! Станиславу Жолкевскому идти на Москву. Да как? С малым войском.
Вздохнул опытный полководец, прикинул.
Сколько он может собрать? Сколько даст король? Взвесил все, задумчиво пожевал губами, прикинул состав воинства. Хоругви, копья, полки. Тысяч пять. При хорошем расчете, если удастся договориться с другими магнатами, панами, то может быть, семь, восемь. Но не больше десяти. И куда они пойдут? Без пушек. Они здесь Смоленск уже почти год взять не могут, а там? Там столица этих проклятых русских. Там несколько обводов стен. И тысячи упертого гарнизона.
Он треснул кулаком по рукоятке походного кресла.
Рыцари обещают, что их люди откроют все ворота. Их человек уже там, он уже взял трон и ему — Станиславу Жолкевскому нужно только войти в столицу. А потом послать гонца, сообщить все ли хорошо и готова ли Москва принять королем поляка. В унию вступить. Едиными стать.
Ему, человеку, совершившему для Речи Посполитой столько всего. Просто взять людей, дойти до Москвы и… Либо помереть там под огнем пушек. Либо бесславно войти в город, который уже сам готов пасть к его ногам.
На пути ему будут препятствовать какие-то разрозненные отряды этих… Казаков. Кто они. Да при виде латной конницы они унесут свои голые зады так далеко, что оттуда их сам черт не достанет.
Какой позор. Он вздохнул, покачал головой, вновь отпил из кубка.
Все так. Но… Завтра поутру нужно выступать. Старость уже настигает его и… Бесы, неужели это его последний поход. Бесславный, с какой стороны ни глянь. Проклятый король, проклятые иезуиты.
Свет свечей танцевал в приемном покое.
Я смотрел на Салтыкова старшего, думал. Рыцарей значит, иезуитов. Но, поговорим дальше. Понять надо с ними ты или нет.
— Рыцарей? — Я сделал удивленное лицо.
— О, ты же вроде такой разумный. Не дури мне голову, Игорь. Рыцари, иезуиты. Они же за всем стоят.
— А ты?
— Я? Я и рыцари? — Он кашлянул, начал смеяться. — Нет… Нет. Мне на это все… Рыцари у нас не приживутся. Но пользовать-то их можно.
— Значит, именно они должны ворота в Москву открыть.
— Умен. — Он скривился. — Думаешь найдешь всех? Думаешь за стенами отсидишься? Ляхи все пожгут окрест, всех вас выкурят.
— Ляхи в осаде слабы. У них артиллерии крепкой нет.
— Говорил я Мстиславскому, что проломные пищали надо на запад, к Смоленску… — Скривился Салтыков. — А он… Плевать, мы здесь власть. Мы сами ворота откроем. — Говорил, словно передразнивал, голос изменив. — Вот и лежи теперь без головы. А Жолкевский теперь без пушки остался.
Чудовище, да еще и предатель. М-да. Бывают, видимо, и такие люди у нас на Руси.
Я повернулся к младшему.
— Ну а ты, что скажешь? Знал про все это, про ляхов, про смерть Василия от руки отца твоего? Про заговор?
Тот напрягся, гордо поднял голову.
— Да, мы ляхам служить будем. Сила с ними.
— Молодец, сын. Хоть в чем-то ты молодец. — Закашлялся старший. — Каждый раз смотрю и думаю: в кого ты такой слабый у меня. В мать, видимо, пошел. Не в меня. Поганое племя…
В глазах парня я увидел злобу. М-да, батя-то его ни в грош не ставит.
— А если мы ляхов одолеем?
Старший засмеялся хрипло…
— Вы, ляхов? Да их гусары вас в грязь втопчут. Вы кто? Бояре? Они даже нас… Лучших из лучших бивали. А уж вас-то… Кого? Голозадых казаков, на худородных коньках из Поля пришедших. Смешно… Игорь. Ты казался мне разумным человеком. Сдавай им Москву. Глядишь, живым останешься.
Я не обращал на него внимание, вновь обратился к младшему.
— Скажи, ты всех привел? Есть еще кто в Москве? Кто за вас стоит?
— Не знаю я. Не скажу ничего.
— Правильно, сын. Молчи. У этого мальчишки кишка тонка.
Я неспешно подошел к старшему, достал нож, положил на горло.
— О… Хорохориться. Зарезать меня решил. Ну, давай. — Усмехнулся Салтыков старший. — Двум не бывать, а одной не миновать.
— Отец… — Младший задергался. Какой бы ни был, все же он родич его, самый близкий.
— Молчи!
Я надавил на нож. Из кожи на горле показалась капля крови. В свете свечей ее было хорошо видно.
— Не знаю я! Я всех! Всех собрал! Всех, кого знал. Не знаю больше.
— Дурак. — прошипел старший. — Рохля. Этот Игорь, думаешь, он может меня убить прямо здесь? Да я даже не верю, что он сам Мстиславского порешил. Люди брехню мелют. Мальчишка он. На меня! На меня смотри и заткнись.
Я наклонился к уху старшего, проговорил негромко, но чтобы слышали оба.
— Скажи, Михаил Глебович, а если я вас двоих в камере запру и нож один дам. И слово вам свое. Что отпущу того, кто выживет, то что? Что ты сделаешь.
— Я? — Рассмеялся старший Салтыков. — А не соврешь?
— При всех слово дам. — Проговорил я, пристально смотря на младшего из-за спины его отца.
— Да что здесь думать, прирежу его, рохлю этого. — Рассмеялся старший.
— Ясно. Увести.
Его подняли, потащили, а он заорал внезапно.
— Молчи, тварь! Молчи, падаль! Скажешь что, удушу. И без ножа прикончу! Молчи…
Мои люди заткнули его парой оплеух. Но я уже не следил за этим, я смотрел в глаза младшего Салтыкова.
— Послушай, я не знаю, как тебя звать. — Смотрел на него пристально. — Ты же все слышал. Отец твой тебя убить готов, да и кого угодно ради своей выгоды. Ты для него пустое место. А у нас с тобой много общего. Мстиславский был такой же. — Я пытался найти подходы к этому парню. Наверное, по-стариковски мне было жаль его. Быть сыном такого монстра, никому не пожелаешь.
