Он выдал что-то злобное и бессвязное. Глаза его выпучились, зубы оскалились, рука, которую я видел, вцепилась в перину. Но все это были потуги бессильного человека.
— Я не хочу тебя мучить этим разговором. Тебе придется смириться. — Вздохнул, смотря на него с пренебрежением. — Мне важно понять, что с приказами, что с послами, что с казной.
— А… — Простонал Шуйский. — Грабить решил, все бери… Все.
Я посмотрел на Гермогена, вздохнул. Тот понимающе пожал плечами.
— Мне Жигмонта бить и его ляхов. А ты все серебро татарам и шведам роздал. Хочу понять, все ли?
— Тебя не спросил.
Обида переполняла его.
— Василий, тебе хоть немного до Руси, до людей дело есть? Или ты только за власть цепляешь? Власть, это же ответственность. Где она? За что ты отвечаешь? — Я вздохнул. — Что шведам отдал за корпус Делагарди, где бумаги?
— Серебро. Сто тысяч ефимков. Это все.
— Врешь. — Я покачал головой. — Швед у меня в плену. Он все рассказал.
Краем глаза я увидел, что патриарх вскинул бровь.
Шуйский смотрел на меня, напрягся, дернулся, сдался.
— Корелу, крепость с уездом. — Выдохнул, оскалился. — А что… Что мне было делать?
— Молиться и Собор Земский собирать. — Держал я ответ. — Дальше идем. Татарам что?
— Селямет Герай не придет. — Мотнул головой Шуйский. — Его сын приемный ушел в степь.
— Я знаю, я с ним говорил лично. С Джанибеком Гераем. Один в его шатре. — Улыбнулся, смотря на Василия в его пустые, обессиленные глаза. — Что ты им обещал? Говори.
— Серебро, камни…
— Артемий Шеншин их вез, так?
Он вновь удивленно дернулся.
— Он тоже у меня. И деньги у меня. То, что от них осталось. Большая часть ушла на оплату жалования войскам. Но, за них тебе спасибо, помогли. Что еще?
— Все.
— Врешь. — Я был уверен, что татарам был обещан грабеж, и это было частью договора. — Что крымчаки сделать должны были?
— М-м-м… — Он головой тряс.
Владыка пристально смотрел на Шуйского, на меня. Неужели он не знал?
— Отец, ты не знал?
— Я… Я не верил. — Тихо проговорил патриарх.
— Поверь. Они с Мстиславским решили, что удар по тылам Лжедмитрия, по югу Руси отличный план, чтобы разбить самозванца.
— А как, как еще! Этого царика, вора! Как!
— Не знаю. У меня он в плену сидит и жена его блудливая тоже.
Гермоген еще шире глаза открыл, и я все больше понимал, что говорю это для него
— Так где бумаги, для хана, для Шведов. Тайная переписка. Не верю, что ты ее поручал кому-то случайному из посольского приказа. Где хранится?
— Ищи.
— Найду, только времени потеряю. А время не только мне, но и государству Российскому потребно. Мало у нас его. Ляхи идут, Мстиславским приглашенные.
— У него спроси, он все знает.
— Мертв он. — Я толкнул саблю свою вперед, звякнул. — Вот этой рукой его убил.
— А… собаке собачья смерть. Лжец и предатель.
— Да, травил тебя. А ты думал, это чары мои. — Я усмехнулся ему прямо в глаза. — Говори, и ребенок твой жить будет.
Я пошел на последние меры. Конечно, дочку Екатерины я и пальцем не планировал трогать, но для него, это же что-то должно было значить. Хоть что-то. Гермоген уставился на меня удивленно, но я буравил Шуйского взглядом.
— Говори. Или конец им всем.
— Брут. — Прошипел Василий. — Но ты ошибся. Плевал я на нее! На сына! На всех! Что мне с этого! Кто я теперь! Скажи мне! Кто!
Я вздохнул, посмотрел на патриарха, покачал головой.
— Екатерине и Настеньке, дочери ее, не угрожает ничего. Я обещал их беречь. — Это я сказал владыке. — Мое слово. А с этим человеком я больше дел иметь не буду. Монастырь и молитва его удел. Прости владыка, дела у меня. Да и ты… Ты обещал заутреню сослужить, люди мои заждались. А ведь пока ты не начнешь, вся Москва к заутрене не пойдет. Люди же ждут у храмов уже, гадают, может стряслось что.
— Твоя правда. — Гермоген выглядел озадаченно.
Я повернулся, двинулся из этого небольшого помещения. С этих минут то, что будет с Шуйским меня не волновало. Он был политическим трупом, бесполезным, никчемным человеком, потерявшим все. Власть сожрала его душу. Вот поэтому-то я на трон и не хочу. Не за нее боюсь. Не верю я в эти все мистификации. А таким вот человеком стать к старости не желаю.
Вышел, махнул рукой своим бойцам.
— На заутреню идем. Собратья.
Где-то на просторах Руси между Смоленском, Москвой, Тверью и Калугой. Казачий лагерь войска атамана Заруцкого
Казак проснулся, вырвался из объятий тягучего, злого сна.
Снилась ему та баба. Ох и хороша же была чертовка. Как смотрела на него на всех советах, где бывала у Тушинском лагере. Хороша и недоступна — шляхтянка. Хотя… Так ли недоступна, как казалось? У баб подол же на то, чтобы его кто-то да и задрал.
Улыбка проскочила по его лицу. Раз письма пишет, раз здравия ему, казаку безродному желает, то…
Он вздохнул. Сморщился.
Такой, как она от казака только одно надо — сабля вострая. Ну а если подумать, то еще кое-что — слово сильное, людям, что за атаманом идут сказанное. Люди его ей нужны. Вот и написала. Да и скорее не по своей воле, а со значением.
Он вскочил, потянулся.
— Хорошо! Браты! Хорошо! — Выкрикнул громко.
Лагерь просыпался.
Лето, тепло, ночевали они без шатров, шли налегке. Медленно, хотелось бы быстрее, но пехота и обозы тормозили сильно. Эх, раньше то по Дону они на лодках ходили, а сейчас — словно рать царская стали, пешком.
Поднялся он осмотрелся — полюшко вокруг, леса. Родное все и такое далекое. Не Дон батюшка, не Поле бескрайнее, где его атаманом собратья назвали.
Браты поднимались, собирались. Лагерь готовился к заутрене, а потом выступать. Завтракать по дороге будут. Чем бог послал, у кого чего есть.
Их походный лагерь огласился звоном. Это поп — отец Николай тоже проснулся и созывал по-своему на молитву. Долбил безбожно поварешкой в казан.
Казаку в походе без молитвы никак нельзя. Чтили они эту традицию. И утром на заутреню и вечером на вечернюю — всегда стояли когда могли. И под небом ясным, и под снегом и дождем, коли надо, стояли. Бывало, конечно, когда времени не было, когда враг наседал, давил их, прямо на ходу читал отец священные тексты. Но сейчас-то можно было. Шли они, хоть и поспешали, но помолясь то и день лучше сладится.
Куда шли?
Лучше сказать откуда.
Заруцкий мотнул головой. Ляхи, собаки паршивые, дернул черт к ним уйти. А куда еще? Когда рухнуло все, когда лагерь сам собой развалился. Когда этот царик, черт безрогий, дурень безмозглый исчез куда-то. Тогда и побежали все. Вся эта боярская его дума, все эти чины. Ну и он со своими самыми близкими двинул. Со своими братами, ватагой всей. Ушел. А куда податься? От Москвы — москали пойдут, войска царика другого, Васьки Шуйского. И худо казакам станется, коли так.
На Дон идти? Мысль была. Только чего там делать-то? Это же позор. Ушли за славой, а пришли битые и помятые. И дальше что? А под Смоленском вроде сила, вроде можно сговориться. Вроде бы пообвыкли казаки в лагере тушинском, пообтесались и с ляхами тамошними вроде как сдружились. Только…
Заруцкий сплюнул под ноги, двинулся к речке. Попить и умыться перед заутреней надо бы.
А мысли в голове так и кружились. Ух баба… Всколыхнула сердце она казаку, всю душу вынула. Сна лишился, все думал про нее и про то, что вокруг творится.
И пришла Ивану мудрость в какой-то момент. Лях казаку другом никогда же не был. И товарищем тоже. Жирные паны слишком высоко несут свои носы. Как говорится — сытый голодного не разумеет. Так и под Смоленском вышло. Пришли, вроде как сговорились. Вроде как дело пошло. Но! Работать кому? Верно — казаку. Гулять кому? Тоже верно — пану. А платят кому больше? И снова угадал — тоже пану. А казаку что? Хлеба, может, хотя бы. Да хрен… Причем не тот, что хоть пожевать можно, в капусту там, в квас, а иного рода хрен тот. С которым и каши-то не сваришь.
