Отпустил всех быстро с приказом не расслабляться, караулы не снимать. Да, кризис миновал, и главные силы заговорщиков повержены, но могут быть еще какие-то действия с их стороны. Вдруг кто-то где-то еще затаился и попытается что-то поджечь, взорвать или сломать. Мало ли. Поэтому пока нужно держать ухо востро и готовиться к отражению угрозы.
Ну а основной массе бойцов — отдыхать.
Вестовые умчались, а мы вошли в поместье. Воз, точнее то что от него осталось, продолжал дымить. Пламя мои люди затушили, но разбирать сгоревший остов решили уже утром. Да и верно в целом. Сейчас не до этого. Посты были на местах, гарнизон ушел со мной на дело, так что лишних рук заниматься всем этим не было.
Салтыкова младшего окатили водой, от чего он вмиг пришел в себя, стал отплевываться.
— Этого в приемный покой. Отца его, туда же. — Распорядился я. — И свечей притащите. Чтобы видел я их рожи.
Сам отправился к колодцу. После беготни принял водные процедуры. Ледяная вода восстановила бодрость и поставила мозги на место. А то от беготни, боя сразу к допросу, после тяжелого дня — перестроиться нужно хотя бы пару минут. К тому же сложный он будет. Кривой — тот еще головорез.
Встряхнулся, собрался.
Готов ломать граждан заговорщиков.
Вошел в приемный покой. Тут было для ночного времени непривычно людно. Мои телохранители ждали приказа, разместились в углу, переговаривались, обсуждали что-то. Салтыковы и по два охранника на каждого за плечами. У входа усиленная охрана. Привыкли мои люди уже работать. И днем и ночью действовали слаженно.
Отпустил свою троицу отдыхать. Сегодня они мне не нужны, а вот завтра лучше бы им быть в максимально хорошей форме. Мало ли что. А я полночи, если не больше, без сна. Такое все же сказывается на внимательности. Хотя я человек и опытный, а организм молодой — страховка в виде трех готовых ко всему собратьев не помешает.
Ну-с, приступим.
Всмотрелся в лица отца и сына.
Кривой, его мои бойцы немного отмыли, тоже водой окатили. Запах поубавился, но все же остался. Лицо опасное. Прямо человек, готовый ко всему и ради своей цели идущий по головам, а может и телам поверженных врагов. Сын выглядел менее зло. Все же не так закален был и не так прожжен. Чувствовалась в нем еще некая душа, стремление к какому-то идеалу, а не только забота о себе, своих мыслях, своих целях.
— Михаил Глебович. — Я улыбнулся, обратился к старшему. — Что вы собирались сделать? Зачем проникли на территорию кремля с отрядом вооруженных людей?
Рутинный вопрос, казалось бы, но он должен был разговорить человека. Тот был слишком напряжен, зол, ярился и, уверен, кинулся бы на меня, если бы не два бойца за спиной и не связанные руки.
— Тебя убить…– Прошипел он, хотел добавить что-то еще, но смолчал. Понимал, начнет оскорблять, сквернословить, ему будет больно. А толку, только пар выпустить.
Разумный все же он человек. Умеет в руках себя держать когда надо.
— Меня. — Протянул неспешно. — Отомстить за Мстиславского?
— Плевал я на этого борова. — Ощерился Салтыков старший. — Жил, был, кормил меня, польза имелась. Помер… Царство небесное, вечный покой. Место освободил, подвинулся. — Цыкнул зубом. — Так, я за ним следом встану.
— Ты что же, на престол метил? — Я усмехнулся.
— Я? — Он рассмеялся. — С моей то рожей? Царь? Нет… Как там тебя, Игорь Васильевич, это ты у нас красавец… Жаль, саблей тебя приласкать не удалось, уж больно молодцы твои прыткие.
Толково в целом.
— А так чего? Пришел бы, смирился, поговорили бы мы с тобой и…
— С тобой? Мне? Говорить? — Он рассмеялся. — Да кто ты такой? Ты же… — Он дернулся, понял, что вот-вот ляпнет то, за что поплатится, замолчал на миг, но продолжил. — Ты же руку кормящую сам отрубил. А за ней теперь что? Не видишь?
Хм, под рукой кормящей он Мстиславского, что ли, подразумевает? Так, эта длань меня прошлого насмерть отправила. А дальше — я как-то сам кормился, выживал и пришел сюда не как человек Ивана Федоровича, а как господарь и воевода, ведущий за собой тысячи.
— И что за ней? — Я всмотрелся ему в глаза.
Дурит ли он или действительно считает, что я человек Мстиславского. Такой же, как он, только каким-то чудом обыгравший своего господина.
— За ней пустота. Нет ничего. Ты без своего господина кто? Войско тебе кто дал? Кто этих всех людей собрал? Кормил? Думаешь, ты под Серпуховом нас одолел. Нет… Нет! — Он рассмеялся мне в лицо. — Это мы… Мы Шуйского кинули. Брата его я вот этими руками. — Он облизнул губы. — Вот ими, взял и как порося…
Я видел наслаждение на его лице. Страшный человек. Он же получает удовольствие от всей жестокости, которую приносит в этот мир. Прямо одержимый. И он же живет в какой-то своей реальности. Какие люди? Кто здесь за кого и с какого рожна он решил, что Мстиславский причастен хоть к каким-то моим действиям с момента, как я оказался в Чертовицах.
Что за бред?
— То есть под Серпуховом вы бились сами с собой, выходит? — Я усмехнулся.
— Кто с кем бился. — Он криво улыбнулся, ощерился, уставился мне в глаза. — Кто с кем бился, да плевать. Одно войско кровью умылось. Второе перестало существовать. А это наша победа.
Да у него вообще мозги набекрень и правда какая-то своя.
— Ага, именно поэтому ты здесь сидишь связанный, а я тебя допрашиваю.
Он уставился на меня, вновь облизнул губы.
— Мальчик. Оставили бы нас один на один с саблями… Да, или с ножами… Я бы тебе…
— Отец. — Подал голос младший. Видимо хотел предупредить, что один на один со мной вставать не стоит.
— Заткнись, рохля! — Резко выкрикнул старший Салтыков. — Где мои люди? Тварь! Доверил! И что? Где все они? А? Теперь одна надежда…
Он резко замолчал, на меня вновь глаза перевел.
— Я бы тебя славно резал, мальчишка.
Бойцы мои за спиной его напряглись. Вроде бы не сквернословил он, но угрожал. Стоило ли его за это бить лицом о столешницу или как-то еще угнетать. Я покачал головой, показывая, что нет — не надо. В целом и так все ясно было. Этого человека в живых оставлять нельзя.
— Мне вот не ясно одно. Ты же русский человек… — Начал я заходить с иной стороны. Сущность мне его стала понятна. Чем он живет, в целом тоже. Но основная задача-то была в другом. — Зачем тебе тут ляхи? Зачем Жигмонт и сын его Владислав. Он же такой же… — Сделал краткую паузу, смотря на него. — Такой же как и я, молодой?
— Смекаешь. — Он засмеялся, закашлялся, продолжил. — Ляхи свободу нам несут. Что, не по нраву роскошь. А мальчонка этот польский, так вокруг него-то мы будем. Бояре. Что он здесь сделает. А власть… — Он вновь облизнулся, словно голодный волк. — Власть… Вся наша будет.
— Власть… — Я взвесил это слово, почувствовал его на языке, а он, не останавливаясь и не слыша, продолжал.
— Мы, бояре, править будем. Хотим убивать — бьем. Хотим жечь — палим. Хотим пленить — берем в полон. Все наше будет, вся земля и никого над нами не будет. И тот… Тот, кто сильный и смелый… — Он улыбнулся дико. — А это я и такие, как я… только больше получат, выиграют во всей этой смуте.
Да ты, гражданин, сущий маньяк, демон воплоти. Тебе волю дай, ты же все сожжешь, пеплом покроешь и кровью зальешь.
— Ну так, а я-то тебе чем не угодил? — Я с трудом усмехнулся. Говорить и улыбаться такой твари было как-то тяжело, отвратно совсем уж.
— Так, ты же от рук отбился. Вот и наказать тебя. — Он вновь облизнулся. — Порезать тебя хотел. Василия, ох как я с удовольствием… Прямо.
— Отец. — Лицо сына исказила негодующая гримаса. — Отец…
— Молчи, щенок. Не видишь, взрослый говорит с тем, кто… Кто себя считает таким. — Он вновь улыбнулся мне самодовольной улыбкой.
М-да. Я то думал, что сущим чудовищем Смуты был Лисовский, а здесь и среди наших бояр, князей те еще твари существуют.
— Ну что, а мне служить будешь?
— Тебе? Зачем? Ляхи придут, вас всех в грязь втопчут. Жолкевский уже конницу сюда свою ведет. А как сядет он тут, крепко гарнизоном встанет, так… Так и Владислава батюшка его отпустит. У рыцарей же все расписано.
