дела этот человек хладнокровно перешагнет через любую сентиментальность.
Отсутствовала в нем и суетливая карьерная алчность, свойственная выходцам из низов. Статус сына псковского вице-губернатора о многом говорил. Имея столь прочный фундамент, человек выбирает смертельный риск исключительно по собственной воле.
Фамилия Фигнера слишком много значила для человека из двадцать первого века. Текущий образ молодого офицера невольно накладывался на будущую легенду. Грядущая охота на французов, дерзкие ночные рейды. Он был гением Отечественной войны.
Жребий брошен: этого человека следовало держать на коротком поводке.
Храбрость и интеллект по отдельности встречаются часто. Фигнер же обладал уникальным сплавом: острый ум, знание языков, вкус к тяжелой работе и отсутствие моральных терзаний при выполнении приказа.
Идеальный актив. Бери и используй.
Ирония ситуации заключалась в невозможности немедленной вербовки.
Прямое предложение сколотить диверсионный отряд для участия в грядущей войне обеспечило бы мне лишь репутацию богатого сумасшедшего, заигравшегося в оловянных солдатиков.
Орудие найдено, потенциал оценен, цена понятна — а подступиться нельзя. Слишком умен для дешевых манипуляций и слишком независим, чтобы беспрекословно лечь под чужую волю. Еще и слишком ценен, чтобы бездарно упустить его.
Уловив мое настроение, Фигнер усмехнулся:
— Полагаю, я изрядно утомил вас солдатскими байками.
— Отнюдь, — покачал я головой. — Слушая вас, я лишний раз убеждаюсь: в России катастрофически редко оценивают людей по их реальной пригодности.
— Это следует расценивать как комплимент или предупреждение?
— Пока не решил.
Он весело рассмеялся.
Под мелькание почтовых станций я пытался придумать как заполучить его к себе в отряд. Требовалось выстроить комбинацию, гарантирующую переход Фигнера на мою сторону. А очевидных, легких путей к этой цели не предвиделось. Чем же тебя заманить, Александр Самойлович?
Глава 16
Ко вторым суткам мерный скрип кареты стал привычным. Сначала спасала дорожная рутина, перепрягаемые лошади, да мелькающие станции. За Новгородом наши беседы с Фигнером потекали лениво.
Фигнера тишина совершенно не тяготила. Устроившись напротив, он спокойно держал на коленях кожаную сумку, изучал пейзаж за окном и изредка справлялся о следующей перемене лошадей.
Стоило нам после полудня покинуть станцию и выкатиться в бескрайнее белое поле, беседа снова свернула к южной кампании. Фигнер, разглядывая черную полосу леса, вскользь назвал здешний мороз роскошью после Рущука. Турецкая сырость, по его словам, превращала человека в дурно просушенный мундир.
Подцепив эту нить, я вбросил:
— Турок вы, полагаю, недолюбливаете.
Оценивающе скользнув по мне взглядом, он отозвался:
— Любить противника гибельно. Уважать — полезно.
— Значит, уважаете?
— Они метко стреляют и крепко обороняются. Заслуживают уважения, — ответил он. — Пренебрежение к неприятелю обходится слишком дорого.
Я перевел тему:
— А французы? Тоже входят в категорию неприятелей?
Медленно поправив перчатку на правой руке, Фигнер произнес:
— Пока рановато.
— Даже с учетом Тильзита?
— Как раз из-за него. Тягостный союз остается союзом, а чужая армия превращается в противника с первым пущенным ядром. До той поры дипломатическая грызня в счет не идут.
Разговор наконец-то унесся в нужную мне сторону.
— Дипломатично.
— И прагматично, — улыбнулся он.
— Мне кажется французы не рассчитывают на мир с нами.
Легкая усмешка тронула губы Фигнера.
— Считаете, что возможен разрыв с Парижем?
Я пожал плечами:
— Мы читаем один и тот же договор с разных концов. Для Франции союз означает право диктовать условия. Для России — паузу на перевязку ран.
Офицер кивнул:
— Взаимное раздражение очевидно. Континентальная блокада берет торговлю за горло, купцы изворачиваются, дворы регулярно обмениваются обидами. Тем не менее, сильных взаимных претензий для военной кампании не хватает.
— Войны начинались и за меньшее, — заметил я.
Сцепив пальцы на сумке, Фигнер откинулся назад.
— Для приказа о наступлении требуется понимание того, что выгода перевесит все мыслимые угрозы. А риск здесь велик. Пространства необъятные, дороги гиблые, снабжение не выдержит этого. Это вам не уютная европейская прогулка. Вторгаться в наши пределы чревато.
— И корсиканец, по-вашему, лишен мыслей о войне?
Чуть склонив голову, собеседник ответил:
— Бонапарт слишком привык к триумфам. Любая невыполнимая задача кажется ему таковой до первого выдвижения армии.
— В точку, — подтвердил я. — Исчерпав дипломатический арсенал, он пускает в ход штыки. А вокруг любого трона всегда вьется стайка стервятников, готовых обосновать полезность любой бойни.
— Сущая правда. Жарче всего призывают к крови те, кто планирует отсидеться в тылу.
Подброшенная на ухабе повозка скрипнула, за стеклом потянулись редкие бревенчатые срубы. Здравомыслие Фигнера вызывало невольное уважение, он трезво оценивал расклады. Эта же рассудительность и создавала проблему. Обладая стопроцентным знанием о грядущем через год вторжении, я натыкался на логику человека, для которого война пока оставалась всего лишь одним из вероятных сценариев.
— Ваша позиция любопытна, — прервал я затянувшуюся паузу. — Симпатий к франкам вы явно не питаете, однако в категорию врагов записывать их отказываетесь.
— Французская армия опасна своим умением действовать подобно механизму. Кроме того, они слишком долго маршировали под знаменами фортуны, а постоянный фарт пьянит как их бургундское.
К вечеру наша беседа потекла совершенно свободно, возобновляясь без малейшего напряжения после почтовых станций. Фигнер серьезно воспринимал угрозу конфликта. В то же время он упорно отказывался видеть во Франции врага, считая гипотетическое вторжение крайне тяжелым все еще предотвратимым сценарием.
Приближение Твери ощущалось задолго до появления городских застав. Тракт заметно уплотнился, прибавилось прохожих, участились дворы, на станциях стало не протолкнуться. Снег посерел от копоти, людские голоса зазвучали резче.
Где-то здесь находится Кулибин.
Старик давно затих. Его последние депеши дышали какой-то тайной, от которого бумага буквально искрила. И переписка остановилась.
Мой взгляд неосознанно шарил по сугробам за окном в поисках нужного поворота на Тверской завод.
— Вас, кажется, гложет мысль о встрече здесь, — прервал молчание Фигнер.
Я усмехнулся:
— С чего такие выводы?
Он промолчал. Заставив себя отвернуться от окна, я откинулся на спинку сиденья и машинально погладил саламандру на набалдашнике трости. Эмоции требовали свернуть, здравый смысл приказывал гнать прямо.
Иван гнал лошадей дальше. Выбор дался мне тяжело. Похоже, сказывается возраст. Юнец мчится по первому зову сердца, расхлебывая последствия потом. Старик же сначала мысленно пересчитывает тех, за кого несет ответственность, позволяя себе сентиментальность в самую последнюю очередь.
За Тверью тракт наполнился иным смыслом. Притяжение Архангельского усиливалось с каждой верстой. По мере приближения к цели крепла уверенность в том, что для глубокого разговора с Фигнером дорожный антураж совершенно
