class="p1">Он недоуменно поднял брови, но встал и подошел. Я взяла его руку — большую, теплую, но такую напряженную — и положила ее себе на колени, прикрыв своей.
— Слушай меня очень внимательно, — начала я, глядя ему прямо в глаза. — Ты уже молодец. Ты нашел свое дело. Дипломатия — это твое призвание. Ты уже выбрал главное. Это огромный шаг, который многие не делают и в сорок лет. Запомни это. Зацементируй где-то здесь, — я легонько ткнула пальцем ему в грудь.
Он кивнул, сжимая мою руку в ответ.
— Теперь про этот ЕГЭ, — продолжала я. — Да, это важно. Да, к нему надо готовиться. Но, Витек… мир не рухнет, если ты не наберешь условные 300 баллов с первого раза. Серьезно. Не рухнет. Даже если не поступишь в МГИМО в этом году — есть другие отличные вузы. Есть запасные варианты. Есть возможность пересдать, подтянуть, поступить через год. Твоя мечта — не билет в один конец. Она — твой компас. И он у тебя есть.
Я увидела, как напряжение в его плечах чуть ослабло. Он слушал, впитывая.
— Давление — отставить, — сказала я тверже. — Школьное, мамино (мама тебя безумно любит, она просто волнуется), свое собственное — особенно. Ты не должен оправдывать чьи-то фантомные ожидания. Ты должен сделать максимум из возможного сегодня. Не больше. И точка. А «максимум» — это не 24/7 за учебниками до нервного срыва. Это — разумный план, отдых, сон и вера в то, что ты на своем пути. Ты умный. Ты справишься. Не с ЕГЭ — с собой. Со своим страхом. Со своим перфекционизмом.
Я замолчала, переводя дух. Живот слегка дрогнул — Лия напомнила о себе. Витин взгляд упал на мой живот, потом снова поднялся на мое лицо. В его глазах читалось облегчение, смешанное со стыдом.
— Прости, Ась… Я тут со своими проблемами, а ты… — он кивнул на мой живот.
— А я жду свою Принцесску — улыбнулась я. — И знаешь что? Твои проблемы для меня не менее важны. Потому что ты — мой брат. И я верю в тебя. Сильнее, чем в любой ЕГЭ.
Дипломат из тебя получится блестящий, Витек. Я это знаю. А пока — дыши. Глубже. И помни: твой путь только начинается. И он будет долгим и интересным. Не превращай старт в апокалипсис.
Он наклонился и крепко, но осторожно обнял меня, стараясь не задеть живот.
— Спасибо, — прошептал он в мои волосы. — Просто… спасибо. Ты как всегда права.
— Знаю, — усмехнулась я, гладя его по спине. — А теперь иди, поужинай. И — никаких учебников до завтра. Договорились?
— Договорились, — он выпрямился, и в его глазах уже не было паники. Была усталость, но и решимость. И благодарность. Он поднял свою злополучную папку, но держал ее теперь не как гирю, а просто как… папку. — Спокойной ночи, сестренка. И… удачи там.
— И тебе, братик, — кивнула я. — Во всем.
Он вышел. Я откинулась на подушки, закрыв глаза. Усталость накатила с новой силой. Но на душе было легче. Легче от того, что смогла помочь, смогла снять хоть часть этого чудовищного груза с его плеч. Он знал, кем хочет быть. Он был на своем пути. Осталось только пройти эту сложную, но временную точку выбора.
А пока… мне нужно было сосредоточиться на своей точке. Точке, где страх встречается с безмерным счастьем. Я положила руку на живот. "Скоро, солнышко. Скоро."
Именно в этот момент, в тишине после ухода Вити, я почувствовала это.
Не боль. Не резкий укол. Сильное, глубокое, тянущее напряжение. Оно началось где-то в самой глубине спины, опоясало низ живота стальным обручем и… медленно, неумолимо сжало. Как могучая волна, накрывающая берег и отступающая, унося с собой воздух из легких.
Я замерла. Сердце пропустило удар. Потом забилось с бешеной силой, отдаваясь в висках. Тишина. Только мое прерывистое дыхание и тиканье часов на кухне.
«Не может быть. Слишком рано? Нет… 39 недель. Вполне…» — мысли путались.
И снова. Через несколько минут. Та же мощная волна. Сильнее. Длительнее. На этот раз с легким наплывом тепла и… странной, влажной тяжести. Я инстинктивно вжалась в кресло, пальцы впились в подлокотники.
Оно. Это было ОНО.
— Ма-ам! — мой голос, хриплый от неожиданности и нарастающей паники, сорвался громче, чем я планировала. — МАМА! ВИТЯ!
Глава 46
Боль была неимоверной. Огромной, пульсирующей, не оставляющей места ни для одной мысли, кроме одной: выжить. Выжить и вытолкнуть эту новую жизнь наружу. Часы в родильном зале слились в один бесконечный, изматывающий марафон. Крики Аси растворялись в гуле аппаратуры, в спокойных, но настойчивых командах акушерки, в ободряющем шепоте Ольги Ивановны, не отпускавшей ее руку. «Дыши, доченька, дыши! Вот так! Молодец! Скоро, скоро уже!» Но «скоро» длилось вечность. Были моменты отчаяния, когда казалось, сил больше нет. Были вспышки ясности, когда она сосредотачивалась на голосе врача: «Тужься, Ася! Сильнее! Видим головку!»
Гордей.
Он стоял в глухом углу коридора частной клиники, за высоким фикусом, куда его привел старый, все еще верный Степану Григорьевичу водитель. Деньги и имя Савелова открывали любые двери, даже в нерабочее время. Гордей был невидимкой. Бледный, с ввалившимися глазами, он впился взглядом в дверь родильного зала. Он слышал. Слышал сдавленные стоны, переходящие в крики. Слышал обрывки команд. Каждый звук отзывался ледяным уколом где-то глубоко в груди. Он не имел права быть здесь. Он знал это. Но и уйти не мог. Его ноги приросли к холодному кафелю.
Когда раздался первый, пронзительный, чистый крик — крик новой жизни, оглушительный после стонов боли, — Гордей вздрогнул всем телом, как от удара. Он невольно шагнул вперед, из тени. Его сердце бешено колотилось. Это был крик его дочери. Его крови. Его… огромной, непоправимой ошибки.
За дверью началась суета, сдержанные, радостные возгласы медперсонала. Голос Ольги Ивановны, прерывающийся от слез: «Ася! Смотри! Она здесь! Наша девочка!» Гордей замер, затаив дыхание. Он представлял себе этот момент тысячу раз, всегда — рядом с Асей, держащим ее руку. А теперь он был изгой, подглядывающий в щель чужого счастья.
Медсестра вышла из палаты, неся на руках маленький, запеленутый сверток. Мимоходом, для коллеги, она чуть раздвинула уголок одеяльца. Всего на секунду. Но Гордею хватило.
Он увидел крошечное личико. Сморщенное, красноватое, с темным пушком на голове. Изумленно-серьезное. Лия. Его дочь. В эту долю секунды мир перевернулся. Все его прежние амбиции, обиды, мальчишеский бунт — рассыпались в прах. Осталось только оглушительное, щемящее чувство. Любовь? Вина? Безмерное сожаление?
