Он не мог разобрать. По щеке скатилась горячая, неконтролируемая слеза. Он быстро смахнул ее, чувствуя себя жалким и потерянным. Он видел чудо, к которому не имел права прикоснуться. Когда медсестра скрылась с ребенком, а за дверью воцарилась тихая, счастливая усталость, Гордей понял — ему здесь больше не место. Его присутствие — осквернение этого святого момента для Аси. Он развернулся и почти бегом пошел к выходу, не оглядываясь, стараясь заглушить в себе вой боли и осознания того, что он навсегда упустил этот миг. Миг рождения его ребенка.
Ася лежала в полумраке палаты. Боль ушла, оставив после себя странную, хрупкую пустоту и всепоглощающую усталость. Физическую — каждая клеточка ныла. И эмоциональную — после бури чувств. На руках у нее, прижатая к груди, спала Лия. Тихонько посапывая. Крошечная. Совершенная. Ее дочь. Счастье было таким огромным, что казалось, сердце не вместит его. Она смотрела на каждую черточку маленького личика, на крошечные пальчики, вцепившиеся в ее халат. Ответственность — огромная, как скала — давила и одновременно давала невероятную силу.
Ольга Ивановна тихо плакала у окна от счастья, разговаривая по телефону с Витей, который рвался в клинику. В палату вошла медсестра с огромной, роскошной корзиной цветов. Не просто букет — целая композиция из белоснежных лилий, нежных роз, веточек эвкалипта. Дорого. Вкусно. Безвкусно?
— Для вас, Анастасия, — улыбнулась медсестра, ставя корзину на стол. — Только что привезли.
— Кто? — Ася с трудом повернула голову. Мама? Витя? Они бы позвонили, предупредили. Степан Григорьевич? Но он бы подписался…
— Не указано, — медсестра пожала плечами. — Просто «Роженице в палату № 3».
Ася посмотрела на цветы. Роскошь. Избыточность. Размах. И тут ее взгляд упал на карточку, почти затерявшуюся среди бутонов. Не подписанная. Пустая. Только типографская виньетка клиники. Но знакомая. Такие карточки лежали в серебряном стакане для ручек в кабинете Гордея.
Смешанные чувства нахлынули, как холодная волна, окатывая хрупкое тепло материнства.
Будто разбитый витраж: осколки гнева, жалости, щемящей грусти. Миг, который должен был быть общим и леденящего страха, что он здесь впивались в кожу. Но среди острых граней мерцала одна теплая искра: он знал. Он чувствовал. Его боль была живой. Человечной. И в этом — против воли — таилось горькое признание: Лия для него не пустота.
Она отвернулась от цветов. Их тяжелый, сладковатый аромат вдруг показался удушающим.
— Мам, — голос Аси звучал хрипло от усталости, но твердо. — Убери их, пожалуйста. Подари медсестрам. Или вынеси в холл. Мне… мне не нужно.
Ольга Ивановна поняла без слов. В ее глазах мелькнуло сочувствие и одобрение. Она молча взяла огромную корзину и вышла из палаты.
Ася снова опустила взгляд на дочь. Лия сладко посапывала, ее крошечная губка шевелилась во сне. Счастье и огромная ответственность вернулись, вытесняя горечь и страх. Ее мир сузился до этого теплого комочка на груди. До ее дыхания. До ее запаха. Ее дочь. Ее счастье. Ее крепость. Она закрыла глаза, прижимаясь щекой к мягкому темному пушку на головке Лии. Цветы ушли. Тень Гордея отступила. Осталась только она и ее маленькое Чудо. И бескрайнее море новой, только что начавшейся жизни. Со всеми ее радостями, тревогами и ее собственными, Асиными, выборами. Первый шаг был сделан. Лия была здесь. И это было главное.
Глава 47
Ключ повернулся в замке с приятным щелчком. Ася толкнула дверь — и ее встретил не хаос стройки, а теплый, уютный гул тишины нового дома. Воздух пахнет едва уловимо свежей краской, древесиной и… чистотой. Лучшая команда не подвела: ремонт был закончен, уборка — идеальная, и самое главное — вся мебель уже стояла на своих местах.
— Ух ты! — выдохнула Ольга Ивановна, заходя следом с осторожно прижатой к плечу переноской, где сопела Лия. — Как в журнале! Прямо как ты хотела, доченька!
Ася замерла на пороге, впитывая атмосферу. Ее атмосферу. Свет от больших окон мягко ложился на светлый ламинат, подсвечивая мягкий серый диван в гостиной, уютное кресло с пледом и уже собранный белоснежный стеллаж, где кое-где виднелись пока еще не расставленные книги и безделушки. На кухне, отделенной изящной барной стойкой, блестел новый холодильник, аккуратно стоял набор кастрюль. Все было чисто, продумано, готово к жизни. Никаких коробок, пыли, ожидания — прямо сейчас.
— Да, — прошептала Ася, и по щеке скатилась предательская слезинка. Не от пафосной победы, а от глубокого, тихого облегчения и счастья. Дом. Настоящий. Безопасный. Их с Лией. — Да, мам. Получилось. Сердцем квартиры, конечно же, была детская. Ася почти бегом прошла в нее. Идеальная. Стены нежно-голубые с серебристыми звездочками.
Кроватка-люлька с балдахином из воздушного тюля. Пеленальный столик с мягким матрасиком и кучей ящичков. Корзина для игрушек в виде плетеной луны. И уже висевший над кроваткой мобиль с крошечными вязаными птичками — ее первая работа для Лии. На комоде в симпатичной рамке стояла фотография новорожденной дочки. Пахло уютом и любовью. Мечта.
— Ты просто волшебница, — сказала Ольга Ивановна, осторожно вынимая из переноски проснувшуюся Лию. Малышка сморщила носик, потянулась, ее личико нахмурилось, готовясь заплакать от нового запаха и просто потому, что она проснулась. — Ой-ой, наша принцесса недовольна! Где же твой трон, королева?
Ася взяла дочь на руки, прижимая к себе. Знакомая тяжесть, тепло, запах. Но резкое движение отозвалось тупой, тянущей больювнизу живота. Она сдержала легкий стон. Роды и переезд за два дня — не лучшая комбинация для заживающего тела. Она опустилась в кресло-качалку, уже стоявшее у окна в детской, и начала тихонько покачиваться, прижимая Лию к груди.
— Тссс, солнышко, мама здесь. Мы дома. Видишь? Твоя комната, — шептала она, но Лия, чувствуя мамину усталость и напряжение, начала хныкать, разгоняясь к полноценному плачу. Усталость накатила на Асю тяжелой, липкой волной. Недосып, остаточная слабость, гормональные качели — все это слилось в ощущение полной, беспомощной измотанности. Она закрыла глаза, качая плачущий комочек, чувствуя, как слезы подступают снова — теперь уже от бессилия.
— Все, мои хорошие, тревога! — Ольга Ивановна сняла куртку, взяла командование на себя. — Витя, чайник на кухню! Самый большой! И найди печенье, я видела коробку в шкафу. Ась, ты не шевелись. Сиди, качай нашу реву. Сейчас все наладится. Дом-то какой шикарный, привыкнем! Ася кивнула, уткнувшись носом в темный пушок на головке Лии. Радость от квартиры никуда не делась. Она была фактом, теплым и надежным, как стены вокруг. Но сейчас главным был этот маленький, плачущий человечек на руках и ее собственная физическая и эмоциональная опустошенность. Счастье было реальным, но и усталость — абсолютно
