посажены из-за гнилого климата. И велели езжать на юга. Вот дядя и отправил меня к вам.
Теперь всё ясно. В лёгких у парня сидела не простая копоть. Магический сплав, плавленный с присадками. Видимо, он за счёт своих свойств оставляет след, который ни один лекарь даже с линзой не разглядит.
Но это не объясняет, почему ему вдруг стало хуже.
Я положил ладонь парню на грудь и потянулся чутьём вглубь.
То, что я там нашёл, мне не понравилось. След в лёгких никуда не делся. Отвары и целебная вода немного уменьшили зону поражения. Но этими улучшениями можно пренебречь.
Болезнь продолжает развиваться.
— Лиза, ты ему дозу не урезала? — спросил я.
— Прибавила, — отрезала она. — Вдвое. Толку ноль. Только хуже становится.
Второго больного держали через стенку, в соседней палате. Ефим Кондратьевич Зорин оказался полной противоположностью парню. Грузный мужчина лет пятидесяти, дворянин по выправке, но руки у него были не барские. Ладони широкие, в старых ожогах и рубцах. Лицо его заплыло, веки распухли, дышал он шумно, с присвистом.
— Барон, — прохрипел он и попытался кивнуть. — Простите, не встаю. Раздуло меня, чёрта старого.
— Лежите, Ефим Кондратьевич. Расскажите о себе. Вижу, что вы — дворянин, а руки рабочие. Где обжигались?
— У своих же печей, барон! — усмехнулся он. — Завод у меня свой был. Чугун лили, потом за магические сплавы взялись, казне поставляли. Я не из тех господ, что в конторе сидят да с бумагами трясутся. Сам у домны стоял, с рабочими наравне. Оно как-то вернее! Вот и достоялся. Лёгкие прокоптил, а как печь у нас однажды рванула… — он приподнял руку в ожогах, — … меня тогда крепко приложило. С той поры здоровье и посыпалось.
Я решил и его осмотреть своей магией. Положил руку на грудь и едва сдержался, чтобы её не отдёрнуть.
То, что было у Зорина под ладонью, на хворь не походило. Тело его работало воронкой. Оно тянуло ману отовсюду: из воздуха, из земли, из меня, едва я коснулся. Тянуло жадно и ненасытно.
И тут до меня живо дошло, в чём дело.
Тот давний взрыв на заводе не только лёгкие ему сжёг. Он выжег магические протоки, и с тех пор Зорин живёт, подсасывая чужую силу, сам того не ведая. Простому человеку такое и не заметить. А тут, в моём санатории, рядом с Истоком ему есть чем поживиться.
И мана, которую Зорин стянул сверх всякой меры, его не лечила. Она застаивалась в посаженных лёгких мёртвым грузом, и этим его распирало.
В это же мгновение все мои умозаключения сошлись в одну стройную теорию. Кажется, теперь я знаю, что происходит с пациентами.
— Лиза, когда им обоим стало хуже? Это случилось сразу после проверки? — уточнил я.
Она нахмурилась, пытаясь вспомнить, как всё было на самом деле.
— Да. Так оно и было! Мы тогда палаты переставляли. Тесно стало, новых больных ведь навезли.
— И этих двоих переселили, — догадался я. — В соседние палаты. Стена к стене, да?
— Переселили, — повторила она. — Оленский лежал в дальнем крыле. Я его перевела сюда, к Зорину, чтоб обоих лёгочных рядом держать. Так их обходить удобнее. А что?
Вот и всё. Загадка разгадана.
— А так уж вышло, Лиза, что ты их не лечишь. Ты их кормишь друг другом, — пояснил я.
Я снова прикрыл глаза и потянулся на этот раз к пространству между больными, к самой стене, что их разделяла.
И увидел тонкую струйку маны. Она сочилась из палаты Оленского сквозь брёвна в палату Зорина. Воронка Зорина вытягивала энергию из наиболее близкого источника. И им оказался Анатолий Оленский.
— Зорин болен так, что тело его само сосёт ману, отовсюду, без разбору, — объяснил Лизе я. — Пока он лежал один, ему хватало того, что носится в воздухе. А как ты подселила рядом Оленского и принялась вливать в того лечебную воду вдвое больше прежнего, Зорин эту воду и перехватил. Через стену. Парню ничего не достаётся, вот он и тает: лечишь его, а лекарство утекает к соседу. А с Зориным всё наоборот. Он нехотя перехватывает силу и давится тем, чего переварить не может. Лёгкие у него не справляются. Выходит, что один голодает, другой обжирается.
Судя по тому, как резко изменилось выражение лица целительницы, девушка всё поняла. И сразу же начала винить себя.
— Соседние палаты… Чёрт! — выдохнула она. — Я ведь их сама свела. Своими руками навредила.
— Ты не знала про недуг Зорина. Этого линзой не увидишь, только чутьём друида. Так что вины твоей тут нет. На будущее — лучше в любой подобной ситуации сразу зови меня. Больных теперь у нас много, санаторий стал больше… Я уже ищу нового лекаря, вам с отцом осталось недолго терпеть.
— Ладно, но что сейчас-то делать? — немного успокоилась Лиза.
— Первым делом разделить их. Зорина в дальний корпус у соснового края. Живое дерево лишнюю ману пьёт само. Не даст ему перенасытиться. Оленского можешь здесь оставить. Дозу сбавь до прежней, и он отойдёт за неделю, я его лёгкие сам почищу своей силой, но позже. Самое главное — Зорина больше ни с кем рядом не клади. И давай ему ману малыми долями, дробно. Тело его отвыкло держать силу, надо приучать заново. Понемногу, не заливать разом. Сообразишь?
— Соображу, — она уже шла к двери, на ходу прикидывая, кого куда распределять. — Всё поняла, Всеволод. Извини, что умолчала. В следующий раз обязательно тебя позову.
Из санатория я вышел довольным. Долг перед Оленским почти отработан, репутация цела, Лиза при деле и грызть себя, кажется, перестала. День складывался на редкость удачно.
Но удача, как водится, длилась ровно до того мгновения, пока меня не окликнули.
— Барон! Всеволод Сергеевич! Какая встреча, какая удача!
Через двор ко мне плыл Сухомлин. Иначе и не скажешь: ходить, как все люди, мой распорядитель не умел. На этот раз он даже пританцовывал, приближаясь ко мне.
— Владимир Кириллович, — кивнул я. — Чем обязан?
— Не обязаны, барон. Пока что не обязаны! — он остановился. — Но скоро, смею надеяться, будете. Помните ли вы наш первый разговор? Тот, где я имел дерзость обмолвиться об одном своём скромном замысле. О филиале.
Я помнил. Помнил и то, как он всякий раз уходил от прямого ответа и как я раз за разом отказывался согласовывать эту идею.
— Помню, — сказал я. — И помню, что конкретики вы мне так и не дали. Закрытый клуб. И больше никакой информации. Я уж думал, что вы отказались от этой затеи.
— О, нет-нет! Время слов прошло! — он засиял. — Я
