боялся, что это может означать для Фаррин. Гнев, который мой отец разжег во мне, разжег зверя, которого я похоронил давным-давно.
Я думал, что видел Клавдиуса Ван Круа в последний раз после того, как он сбежал из Блэкуотерского собора. Я даже зашел так далеко, что выследил его в Эрадьене, за исключением того, что бесплодный мир начал пожирать слишком много моей жизненной силы. Тогда мне повезло, что я смог восполнить жизненную силу внутри себя. Моему организму потребовалось пара недель, чтобы оправиться от истощения, и эти недели, вероятно, были для меня самыми мрачными. Страдающий галлюцинациями. Жаждущий разврата. Кровь. Однако в конце туннеля всегда был свет. Обещание, что я выздоровею, если только смогу пройти процесс омоложения.
На этот раз никакого омоложения не будет. Нет света во тьме.
Единственным решением была Серафика. Я надеялся, что это временно.
К сожалению, наркотики, к которым я когда-то пристрастился, только усугубили бы растущую кучу проблем, с которыми мы сталкивались, но, по крайней мере, они помогли бы предотвратить желание поглотить душу Фаррин. Чтобы поработить ее своими сексуальными желаниями. Ее жизненная сила была тем, что взывало ко мне. Еще до того, как я выскользнул из сознания в состояние моего демона, я знал, что хочу этого. Ее. Однако принять это означало бы покончить с ее жизнью. Гарантируя, что она никогда не сможет вернуться в мир смертных.
Я любил ее слишком сильно, черт возьми, чтобы так рисковать. Даже если держаться от нее подальше было худшим видом пытки, я бы делал это вечно, если бы это означало защищать ее.
Некогда пышный лес Мисти Холлоу, который сгорел дотла после того, как я поджёг его, пронесся справа от меня. Сцена, вызванная в памяти той ночью, взгляд Фаррин, когда она смотрела на меня сверху вниз за несколько секунд до того, как меня охватило это раскаленное добела пламя. Ужас и боль, растерянность и предательство. Это был взгляд, который я бросил в пустоту, тот, который будет преследовать меня месяцами после. Я так сильно хотел сказать ей, как мне было жаль. Как сильно я любил ее.
Все, что я мог сделать в тот момент, это надеяться, что Барчиел выполнит свою часть сделки. Я добавил условие к нашему соглашению, означающее, что, даже если я попаду в ловушку Ex Nihilo, нарушение его обещания будет означать, что он будет подвергнут кастрации. По сути, быть вывернутым наизнанку. Душа, подобная душе Барчиэля, переродившаяся в бессмертие, пережила бы мучительную боль всего за несколько секунд до того, как умереть абсолютной смертью. В отличие от изгнания в Ex Nihilo, оттуда не было пути назад.
Спустя, казалось, целую вечность, я наконец добрался до маленькой деревушки Стигиан Фоллс. Гул предвкушения закипел в моей крови, как будто мое тело знало, зачем я пришёл. На первый взгляд улицы были тихими, но я знал, куда пойти, чтобы найти то, что было по сути запрещено соглашением между небесами и царством ада.
Серафика, хотя и была в основном синтетической, все еще требовала крови ангела, и задача ее получения была чем-то, с чем я был слишком хорошо знаком. Когда я не собирал души для ноксерианцев, я предавал своих собратьев-ангелов, отдавая их на истощение в обмен на свой личный запас. И поскольку технически я сам не совершал резню, я оставался безнаказанным в течение ряда лет. Факт, который разозлил Адимуса, лидера Стражей, который обратился к небесам с просьбой отправить меня в изгнание из Ex Nihilo после того, как я передал его старого друга ноксерианцам.
Этот ублюдок был первым, кто пришел мне на ум, когда Барчиел сказал мне, что один из Стражей заключил сделку с Драйстаном, чтобы забрать Фаррин в обмен на безопасный проезд к Паслену в ночь кровавой луны. Ночь, когда я нарушил их правила и перешел в земное царство, пожертвовав своими крыльями. В любом случае, он бы далеко не ушел. В тот момент, когда Драйстан пересек Долину в Паслене, я был бы там, ожидая его.
Если бы кто-нибудь из Стражей был так склонен перейти ради Фаррин в Паслен, это был бы Адимус, и если бы мне пришлось гадать, это был бы он, кто хотел оплодотворить ее. Мысль, которая задела во мне убийственную струну, и тем больше причин, по которым мне нужно было сохранять рассудок.
Мне нужны были наркотики.
На противоположной стороне деревни я спешился со своей лошади и привязал ее к столбу возле мясной лавки, свет в которой был выключен в нерабочее время. Рядом с магазином стояла длинная узкая дверь, через которую, чтобы пройти, нужно было повернуться боком. Это была не особенно заметная дверь, просто грязно-коричневая, которая едва выделялась там, где она была зажата между мясником и аптекарем. Натянув капюшон, я украдкой огляделся по сторонам, затем постучал в толстую деревянную панель, где полупрозрачное мерцание защиты гарантировало, что нежеланным посетителям не разрешат войти без того, чтобы их головы не взорвались в результате. Прошло несколько секунд, затем маленький квадрат в центре двери сдвинулся, и два глаза уставились на меня через созданное окно.
-Спела айш'ла син'чинез, - сказал я тихим шепотом. Кровь пяти клинков. Пять клинков относились к пяти братьям, которые управляли заведением, и обещанию крови против любого, кто их сдаст. Учитывая мощь ноксерианцев, стоящих за ними, это определенно не было пустой угрозой.
Маленькое окошко для подглядывания закрылось, и при щелчке замка дверь со скрипом отворилась, явив высокого худощавого мужчину с изможденным лицом и черными кругами под глазами. Повязка на его горле подсказала мне, что он дойзра.
Я последовал за ним по узкому коридору, который вел в более широкий проход, тускло освещенный только мерцающими бра. Звук женских стонов разносился по воздуху. Хотя это место было довольно мягким по сравнению с некоторыми заведениями в Киленшире – соседнем городке, которым управляют Падшие, – в нем царила убогая атмосфера, от которой мурашки пробирали по затылку. Это было место греха и разврата, где ничего не подозревающая невинность была похищена и развращена.
Место, куда я бы никогда не привел Фаррин.
Тропинка впереди была мне знакома, по ней я шел в полубессознательном состоянии, то входя, то выходя из темноты. Наконец мы добрались до толстой железной двери в конце коридора, через которую спустились по каменной лестнице в недра здания.
Там стоны превратились в крики. Тошнотворный холод охватил меня, когда просочились далекие воспоминания. То, что я надеялся оставить далеко позади, но такова была жизнь, что все возвращалось на
