чтобы ни одна живая душа не заговаривала со мной до самой моей смерти.
— Ну и реви себе, если так хочется, страдай, — сказала Беренис решительно.
До самого дома они больше ничего не говорили. Отец Фрэнсис спал, прикрыв глаза и нос носовым платком, и тихо похрапывал. У него на коленях спал Джон Генри Уэст. Остальные пассажиры тихо дремали, автобус покачивался, как колыбель, и приглушенно ревел. За окном автобуса догорал день, и в слепящем небе кое-где висели ястребы. Автобус проезжал через пустынные рыжие перекрестки с глубокими рыжими оврагами по обеим сторонам, мимо ветхих серых лачуг в пустынных хлопковых полях. Прохладными казались только темные сосны да невысокие голубые холмы, маячившие вдали. Фрэнсис с застывшим страдальческим лицом смотрела в окно, за четыре часа она не произнесла ни слова. Автобус въехал в город, и здесь все переменилось. Небо опустилось и полиловело, на его фоне деревья казались ядовито-зелеными. Воздух застыл точно студень, и вдруг тихо пророкотал первый гром. По вершинам деревьев пробежал ветер, и этот звук, предвещающий грозу, походил на шум бегущей воды.
— Я же говорила! — сказала Беренис, но слова ее относились не к свадьбе. — Недаром у меня ныли суставы. Ну, после хорошей грозы всем нам станет дышать легче.
Дождь все не начинался, и в воздухе повисло напряженное ожидание. Ветер был горячим, Фрэнсис слегка улыбнулась на слова Беренис, но улыбка эта была презрительной и обидной.
— Ты думаешь, все уже кончилось, — сказала она, — но это лишний раз доказывает, как мало ты понимаешь!
Они думают, что все кончилось, но она им еще покажет. Ее не признали участницей свадьбы, но все равно она уедет далеко, в большой мир. Фрэнсис не знала, куда она поедет, но сегодня вечером она навсегда покинет этот город. Пусть ей не удалось уехать спокойно, как она планировала — с братом и его невестой, — но она все равно уедет. Даже если ей для этого придется пойти на преступление. Впервые за этот день Фрэнсис вспомнила солдата, но только мимоходом, потому что ее мысли были заняты новыми планами. В два часа ночи в городе останавливается поезд дальнего следования — на нем она и уедет. Поезд этот идет куда-то на север, не то в Чикаго, не то в Нью-Йорк; если в Чикаго, то она отправится дальше, в Голливуд, будет писать сценарии или станет кинозвездой. В худшем случае согласится играть в комедиях. Если же поезд идет в Нью-Йорк, она переоденется мальчиком, придумает себе новое имя, укажет неверный возраст и вступит в морскую пехоту. А пока нужно дождаться, чтобы заснул отец; но он все ходил по кухне. Фрэнсис села за пишущую машинку и напечатала письмо.
«Дорогой папа!
Я прощаюсь с тобой, следующее письмо напишу из другого города. Я говорила тебе, что уеду отсюда, — это неизбежно. Я больше не могу выносить такое существование, моя жизнь — одно мучение. Я взяла пистолет, потому что неизвестно, когда он может пригодиться. Деньги я тебе верну при первом удобном случае. Пусть Беренис не волнуется. Все это — ирония судьбы и неизбежно. Позже я напишу тебе. Папа, пожалуйста, не пытайся меня разыскивать. Искренне твоя
Фрэнсис Адамс.»
Бело-зеленые бабочки нервно бились в сетку на окне, а за окном стояла странная ночь. Горячий ветер улегся, и воздух стал таким неподвижным, что казался плотным, и при каждом движении ощущалась его тяжесть. Иногда в отдалении рокотал гром. Фрэнсис неподвижно сидела за пишущей машинкой все в том же платье в горошек, а стянутый ремнями чемоданчик стоял около двери. Потом свет в кухне погас, и отец крикнул снизу: «Спокойной ночи, озорница! Спокойной ночи, Джон Генри!»
Фрэнсис ждала еще долго. Джон Генри спал, лежа поперек кровати, не раздеваясь и не сняв ботинок. Рот у него открылся, очки сползли. Устав ждать, Фрэнсис взяла чемоданчик и очень тихо, на цыпочках, спустилась по лестнице. Внизу было темно — в комнате отца и во всем доме. Она постояла возле комнаты отца и услышала его тихое похрапывание. Эти несколько минут, пока она стояла и слушала, оказались самыми тяжелыми.
Остальное было просто. Ее отец был вдовцом с давно сложившимися привычками, и на ночь он вешал брюки на спинку стула, а бумажник, часы и очки клал на комод справа. Фрэнсис двигалась в темноте очень тихо, и ее рука почти сразу нащупала бумажник. Она осторожно выдвинула ящик комода, замирая при каждом скрипе. Ее горячей руке пистолет показался тяжелым и прохладным. Проделать это было легко, лишь только сердце у нее стучало очень громко, и потом, когда она крадучись выбиралась из комнаты, то споткнулась о корзину для бумаг, и храп прекратился. Отец зашевелился и что-то пробормотал. Фрэнсис затаила дыхание. Через минуту опять раздался храп.
Она положила письмо на стол и на цыпочках пошла к черному ходу. Но тут произошло то, чего она не ожидала: Джон Генри начал звать ее.
— Фрэнки! — Казалось, звонкий детский голос разносится по всему спящему дому. — Где ты?
— Тише! — прошептала Фрэнсис. — Спи, спи.
Она не погасила свет у себя в комнате, и теперь Джон Генри стоял в дверях над лестницей и смотрел вниз, в темную кухню.
— Что ты там делаешь в темноте?
— Тише! — повторила она громким шепотом. — Спи, я сейчас приду.
После того как Джон Генри вернулся в комнату, Фрэнсис немного подождала, потом пробралась к двери, открыла ее и вышла на улицу. Но хотя она старалась не шуметь, Джон Генри, по-видимому, услышал ее.
— Подожди, Фрэнки! — закричал он. — Я сейчас спущусь.
Крики мальчика разбудили ее отца, она поняла это, еще не успев дойти до угла. Ночь была темная и душная, и Фрэнсис услышала, как отец зовет ее. Она побежала и, оглянувшись, увидела, что в кухне зажегся свет; лампочка раскачивалась, бросая золотистые пятна на беседку и темный двор. «Сейчас он прочитает письмо и погонится за мной», — подумала Фрэнсис. Она пробежала несколько кварталов, раза три споткнувшись о собственный чемоданчик, который бил ее по ногам, и тут вдруг сообразила, что отцу еще надо надеть брюки и рубашку — не станет же он гнаться за ней по улицам в одной пижаме. Тогда она обернулась и посмотрела назад. Никого не было видно. У первого фонаря она остановилась, поставила чемоданчик на тротуар, вынула бумажник из кармана и трясущимися руками открыла его. В нем оказалось три доллара пятнадцать центов. Значит, ей придется спрятаться в товарном вагоне или придумать что-то еще.
Внезапно на этой пустынной улице Фрэнсис поняла,
