— Это вы сказали им, что я приду на завтрак?
— Да.
— Тогда какого черта Смит разыгрывал комедию, говоря об этом так многозначительно? — вслух задал себе вопрос Доулиш. И почти тотчас ответил: — Очевидно, для того, чтобы потрясти меня их всеведением. Они хотели поразить меня, но для чего это им понадобилось, если они держат на крючке половину правительства?
Белл по-прежнему неотрывно смотрел на него с видом, будто бы тот оскорбил его достоинство.
— Думаю, что вы преувеличиваете, Доулиш. Сильно преувеличиваете.
— Хотелось бы верить, — проворчал Доулиш. — Имеете ли вы представление, кто из ваших коллег находится под их влиянием и сколько их? Два — четыре — шесть — восемь?.. — считал Доулиш.
— Трое или четверо, — мрачно прервал его Белл.
— В каком состоянии пребывают жертвы?
— Они в отчаянии, — ответил Белл и глубоко вздохнул. — Абсолютное отчаяние. Живешь, словно в кошмарном сне, Доулиш. Порой становится совершенно непереносимо.
— Допускаю, — Доулиш выразил понимание. — Отчаяние, видимо, связано с тем, что каждый из них предвидит бесчестье или скандал?
Белл ответил подавленно:
— Да, конечно, это так. Мне, естественно, не хотелось увидеть этот снимок на первой полосе газеты. Но не это… не это главное. Речь идет о чем-то более патриотичном, не столь уж личном. Мы чувствуем, дела зашли так далеко, что мы не в силах остановить ход событий. Уже выданы важнейшие экономические и военные тайны, так же как политические и промышленные. Некоторые члены правительства, которые, как мне известно, втянуты в эти дела, чувствуют себя беспомощными. И мы подозреваем, что большинство членов кабинета испытывают на себе давление, но пока еще не хотят этого признать. Боюсь, что поле их деятельности так широко, что мы и вообразить себе не можем.
— Понимаю, — сказал Доулиш. — Готовы ли вы это выяснить и сообщить мне имена и адреса всех вовлеченных?
После долгой паузы Белл ответил:
— Нет. Я не готов вступить в игру с вами. Вы можете этого не осознавать, конечно, но вы лишь винтик машины, Доулиш. И я тоже. Я считаю себя вправе доложить об этом только премьер-министру.
Снова наступила пауза, потом Доулиш спокойно спросил:
— Известно ли вам, что они замышляют? Что положено на карту?
— Нет, — повторил Белл. — Я просто должен был выяснить, что вам известно. Но в ваши планы не входило рассказывать мне об этом, не правда ли?
— Конечно же, нет, — сказал Доулиш.
— Действительно ли вам известно что-то существенное?
Доулиш изучающе поглядел на Белла, потом сказал:
— Полагаю, достаточно для того, чтобы раздавить их. Лучше, пожалуй, не говорить им этого.
Белл медленно опустился на стул. Почти автоматически он налил себе еще чашку кофе.
— Вы, наверное, не сказали бы мне и слова о том, что не хотели бы довести до их сведения?
— Я хочу, чтобы вы имели возможность, если вас будут спрашивать, довольно много рассказать им. Например, что я задержал Смита, что его допрашивают и он свободно рассказывает, а это значит — мне известно все, что знает он. И вы можете сказать им, что я тот единственный человек, который стоит между ними и катастрофой. Они и прежде очень хотели меня заполучить, но это ничто по сравнению с тем отчаянным желанием, какое они испытывают сейчас.
— Не понимаю, — сказал Белл. — Ведь если они думают, что вы стоите у них на пути, они просто убьют вас.
— Это лишь приведет к их собственному концу, — сказал Доулиш. — Стоит им меня убить, и все, что я знаю, будет передано всему миру. А знаю я немало. — В действительности его осведомленность была крайне скудной, но говорил он с уверенностью, предполагая, что все это будет передано Джумбо.
Джумбо! Какая нелепость! Что могло звучать более зловеще, чем Джумбо?
— Пока я жив, я могу сохранить при себе то, что знаю. — Он глухо рассмеялся. — Меня можно даже уговорить на взятку! — Он отодвинул стул. — Благодарю. Завтрак был отличный.
— Доулиш, что я могу сказать премьер-министру? — взволнованно спросил Белл. — Он был так же обеспокоен этой встречей, как и я.
— Скажите, что это дело глубоко засело в мою голову, что я не оставлю камня на камне, не упущу ни малейшей возможности в своих расследованиях, чтобы довести их до успешного завершения. И если я буду действовать так же непогрешимо, — добавил он с еще большей искренностью, — то стану достойным высокого политического поста, не правда ли?
Он направился к двери, и Белл поспешно отворил ее перед ним.,
— Все… все, что здесь происходило, останется между нами, не так ли? — в голосе Белла звучали просительные нотки.
— Не пророню и слова, — обещал Доулиш. — Если, конечно, не встречусь снова с этой блондинкой, — пошутил он. Потом остановился, возвышаясь, как башня, над Беллом. Голос его был жестким. — Но вы должны раздобыть список членов кабинета министров и других вовлеченных в это дел лиц. Я хочу это получить взамен за мое молчание. — И он вышел с каменным лицом, последовав за Симмсом.
Когда за ним закрылась дверь, высокочтимый Монтгомери Белл, член парламента, заместитель министра внутренних дел, провел рукой по лбу и свалился на стул. Он весь дрожал. Спустя несколько минут волнение улеглось, он опустил руки под стол, порылся там и вытянул крохотный магнитофон. Он поставил его на стол, нажал кнопку. Послышался треск перематываемой ленты, потом щелчок, зазвучал сначала его голос, потом голос Доулиша. Белл снова вытер лоб, выключил магнитофон и положил крохотный аппарат в карман.
«Не сказал ли я нечто такое, чего не хотел бы довести до их сведения?» — спрашивал себя Доулиш, спускаясь по ступенькам. Его шофер стоял у открытой дверцы машины.
— Я прогуляюсь. Мне нужно подышать свежим воздухом, — сказал Доулиш.
— Сейчас и впрямь прекрасное утро, сэр.
Оно было действительно прекрасным. Солнце щедро рассыпало свои теплые лучи. Доулиш шел вдоль Уайтхолла, думая о разном. Он был уверен, что за ним следят. Он также был уверен, что ему грозит серьезная опасность. Думал и о том удручающем факте, что не может никому доверять. В деле такой важности нельзя доверять даже тем, кого считаешь достойным доверия. Сознание своего одиночества в таких критических обстоятельствах камнем давило на сердце. И все утро было восхитительным, шпили башен Гвардейского конного корпуса сияли на солнце. Он приблизился к парламентской площади и увидел башню Биг Бена и здание парламента с их готическим великолепием. Сейчас они обрели почти сказочную красоту, словно были игрой воображения, а не подлинными строениями, куда обращены людские надежды. В том числе и его собственные…
