А теперь представьте, что у нас есть глаз, который поднимется над полем боя на две, на три версты. С такой высоты вся их армия будет как на ладони. Мы увидим где стоит шатер их паши, где развернуты главные батареи, откуда готовится удар конницы. Мы превратим их в мишени.
Теперь в их глазах мелькнуло понимание. Это был математический расчет. Асимметричный ответ, способный переломить ход битвы.
Первым делом я отправился к наместнику, который на этот раз встретил меня без тени улыбки. Мой разговор с офицерами он явно слышал, повергнув в растерянность.
— Господин бригадир, — начал он осторожно, — Вы полагаете, что Государь…
— Я полагаю, ваше сиятельство, что мы должны готовиться к худшему, — прервал я его. — Вы человек умный и понимаете: если армия Государя будет разбита, следующей целью турок станут Яссы. А теперь ответьте честно: сколько продержится ваш гарнизон?
Он опустил глаза.
— День. Может, два. Молдаване не станут умирать за русского царя, если увидят, что дело проиграно.
— Вот именно. А теперь представьте, что будет с вами, когда город падет. Думаете, Великий Визирь оценит вашу верность нашему союзу? Не думаю. Ваша голова станет его трофеем.
Он побледнел. Я попал в точку.
— Но… слухи о вашей победе под Азовом… Говорят, вы колдун… Это правда?
— Правда в том, ваше сиятельство, что я умею решать невыполнимые задачи. И сейчас собираюсь решить вашу. Я могу спасти этот город и вашу жизнь, но для этого мне нужны полномочия. Абсолютные. Право реквизировать любые материалы, созывать на работы любого жителя, от последнего нищего до знатного купца. На время я должен стать хозяином этого города.
Он смотрел на меня с суеверным ужасом. Легенда об «азовском чуде» вполне могла дойти и сюда. Он не понимал, как я собираюсь это сделать, но верил, что я могу. После недолгих колебаний он кивнул, передавая мне власть над городом ради спасения собственной шкуры.
Следующий визит, самый важный и тяжелый, — к Екатерине. Меня провели в тихие, полутемные покои. Укутанная в меха, императрица полулежала на кровати. Лицо осунулось, под глазами залегли темные тени.
— Петр Алексеич, — он слабо улыбнулась. — Рада вас видеть. Говорите.
По пути к ней, наместник Кантемира вкратце поведал о том, что произошло с Екатериной. И я, честно говоря, был немного шокирован. Вообще не помнил, чтобы такое было в моей истории — хотя, с моими-то знаниями, не удивительно. Я изложил ей все: о Прутском котле, о предательстве Брынковяну, о безнадежности положения. Она слушала не перебивая. Надеюсь, она не будет спрашивать о том, откуда я все это знаю. На крайний случай спишу на Брюса, кто как не он должен знать о тайнах этого мира. Когда я закончил, она долго смотрела в одну точку.
— Он не знает… — прошептала она, — о предательстве.
— Боюсь, что так, ваше величество. Государь уверен в победе.
— Значит, он должен узнать, — она выпрямилась. — Он должен узнать. Но как передать весть?
— Я работаю над этим, ваше величество. Мы построим машину, которая поднимется выше птиц. И она понесет не только наши глаза, но и нужные вести. Но для этого…
— … вам нужны ресурсы, — закончила она за меня. — Я понимаю.
Подозвав фрейлину, она что-то тихо ей сказала. Та, поклонившись, вышла и через минуту вернулась с тяжелой, окованной железом шкатулкой.
— Здесь все мои личные драгоценности, Петр Алексеич, — сказала она, открывая крышку. Внутри тускло блеснули камни и золото. — Все, что я смогла взять с собой. Не знаю, хватит ли этого, но это все, что у меня есть. Берите. И сделайте то, что должны. Верните мне его.
Поначалу я хотел отказаться, но увидев ее взгляд, передумал. Это был акт высочайшего государственного доверия. Она вручала мне свою судьбу и судьбу Империи, и теперь я действовал от имени ее величества.
Уже к полудню по всем улицам Ясс били барабаны. Получив от меня четкие инструкции, глашатаи сзывали народ на главную площадь: «Именем ее величества государыни Екатерины Алексеевны и по приказу бригадира Смирнова! Всем ткачам, швеям, плотникам, кузнецам, кожевникам и прочим мастеровым людям — явиться на площадь! За утайку — суровое наказание! За усердную работу — двойная плата серебром!»
Площадь заполнилась гудящей, встревоженной толпой. Я вышел на крыльцо ратуши; рядом со мной стоял Анри Дюпре. Увидев масштаб моего нового замысла, этот прирожденный инженер не смог устоять: профессиональное любопытство и азарт творца клокотали в нем. Он сам вызвался помочь.
— Люди Ясс! — я громко воззвал к толпе. — Враг у ворот. Ваша армия и ваш господарь далеко. Спасение ваших жизней, ваших домов и семей теперь — в ваших собственных руках! С этой минуты наш город превращается в одну большую мастерскую! Каждый, кто умеет держать в руках молоток, иглу или топор, становится солдатом! Мы построим машину, которая спасет нас всех!
Подробностей я не раскрывал. Людям не нужны были чертежи, им нужна была вера. Армия и город слились в единый, лихорадочный механизм. Мои солдаты работали бок о бок с местными ремесленниками. Местные, конечно, были не в восторге, но деньги решили все сомнения.
Анри Дюпре, получив в свое распоряжение лучших местных мастеров, превратился в настоящего технического диктатора: он кричал, чертил эскизы на земле, проверял каждый узел и заготовку. Его энергия заражала всех вокруг. Он исполнял приказы, творил, упиваясь возможностью реализовать самый невероятный проект в своей жизни.
Яссы взбаламутили. Из кузниц доносился беспрерывный стук молотов, в швейных мастерских скрипели сотни игл, на плотницких дворах визжали пилы. Город жил в лихорадочном, безумном ритме созидания. Мы строили наше спасение.
Наш штаб, он же конструкторское бюро, разместился в огромном, пустующем амбаре на окраине Ясс. Здесь кипела работа, на привычную войну ничем не похожая. Скрип игл и визг пил вместо бряцания оружия; едкий, терпкий дух свежесваренного клея и раскаленного железа вместо запаха пороха. Центральное место в этом хаосе занимал Анри Дюпре. Француз преобразился. После бойни в ущелье в его глазах появилось нечто новое: он смотрел на меня как на носителя пугающего и завораживающего знания. Для него я был человеком, меняющим саму суть войны, и причастность к этому стала его высшей целью. Профессиональная гордость уступила место почти детскому любопытству и жгучему желанию стать частью этого невероятного действа.
В теоретических расчетах он помочь не мог: физика газов была для него пустым звуком.
