Читаем без скачивания Пожитки. Роман-дневник - Юрий Абросимов

– Я? А? – завякал старичок. – Я?.. ня…

– Или я вас выкину!

– Мя…

– Вы-ки-ну!

Представляю, как она выглядит со стороны. Бесспорно умна. Бесспорно предупредительна. Порода, узаконенная свыше. Желающие вякать не по делу рискуют вылететь в окно; просить водителя об остановке maman не будет.

Двусторонне осознанно мы стали дружить в начале девяностых годов. Практически с нуля, мало-помалу сдвигая кровнородственную основу компанейски-интеллектуальной. Сегодня наше единомыслие обеспечивает в первую очередь разницу потенциалов во взглядах на окружающий мир, отчего возникает постоянный интерес друг к другу. Нам есть про что молчать при встречах, хотя мы редко пользуемся тишиной. Накопленный опыт нуждается в самовыражении. Мы достигли того уровня дискуссий, когда случайные попутчики бесед раздражают своими открытыми в изумлении ртами. Попутчики нам не нужнее свидетелей. Мы самодостаточны и автономны. Совсем недавно сдав норматив по общению, мы только-только начинаем говорить. Шестьдесят лет – всего лишь цифра, причина вздыхать для одних и повод для других судорожно размышлять о выборе подарка. Чую, чую очередь страждущих закусить на халяву.

Ладно… Отгремят никому не нужные юбилеи, все успокоится, мы снова сядем на огородике с кошками и собачкой, дядя Коля начнет вертеть шашлык, а мы, потягивая традиционное пиво, примемся следить за увяданием роз и спорить, обсуждая темы, вечные, как сама наша жизнь…

Надеюсь, что ты всегда найдешь меня, матушка. Где бы я ни потерялся.

День c Гуманоидом

В три часа пополуночи Девушка, разбудив меня, призналась:

– Послушай… У меня в животе… Это… что-то другое.

Везти роженицу в роддом необходимо, когда интервал между схватками составляет четыре минуты и в таком режиме схватки продолжаются не менее часа. У Девушки интервал составил десять минут. Я, скосив глаза, посмотрел на будильник. До подъема на работу чуть менее двух часов. Отлично! Еще удастся поспать!..

Ага, не тут-то было. Неожиданно я почувствовал, как мой живот охватил спазм, за ним еще один, потом еще. С одинаковыми промежутками затишья между.

«Опа… – мелькнуло в голове. – Рожаю!»

А ведь еще при Девушкиных родах собираюсь присутствовать. Так ведь точно не один ребенок получится, а целых два! И куда их потом распихивать?

Мыкался до формального срока побудки. Никого не родил. Девушка, впрочем, тоже.

На работе каждую минуту ждал вызова. Не дождался. Единственно, Девушка попросила приехать быстрее – ей будет спокойней.

Приехал. Ее периодически корчило.

– Слушай, – предложил я, – давай-ка посетим медцентр. Пусть они тебя посмотрят. Надо знать, в какой ты стадии и как вообще это называется.

Сказано – сделано.

Осмотрели и сказали, что щенность не ложная, роды начались, но раскрытия еще нет, есть размягчение .

Обратно домой решили сразу не ехать. Зашли в кафе, поели слегонца, после чего Девушке заметно поплохело. Интервалы сократились практически вдвое.

– Знаешь что, лапочка, – сказал я, – сейчас мы вернемся в роддом, и ты там останешься по-любому, чего бы тебе хотелось или не хотелось. Мы не для того платили бешеные деньги. С тобой должен сидеть не лох вроде меня, а высококвалифицированные специалисты!

Сил вести прения и спорить у Девушки, естественно, не оставалось. Я сдал ее в роддом, а сам благополучно отправился восвояси, пить пиво. Получив заверение в том, что без меня не начнут, и уверение в возможности пробуксовки родового процесса, я имел стимул немного расслабиться. Тем более что впереди предстояли крайне ответственные дела с очевидной толикой непредсказуемости.

Расслабиться толком не удалось. В девять вечера позвонила Девушка:

– Мне жутко больно. Можешь выезжать. Врача уже вызвали.

Через пятнадцать минут я оказался в роддоме. Переоделся в специальную одежду, надел шапочку, взял маску и стал похож на дипломированного спасателя человеческих тел.

– Ей делают анестезию. Войти можно прямо сейчас. Но лучше подождать минут десять, чтобы ей не отвлекаться.

Такими словами меня встретила врач, которая нами занималась.

Тут следует непременно отметить, что идеалы существуют. Нам попался великолепный специалист по родам, чуткий психолог и вообще женщина особой, мирной красоты, что утешало – по крайней мере меня – совершенно чудодейственным образом.

Сквозь стекло приотворенных дверей родовой палаты удавалось рассмотреть акушерку и медсестру, склоненных над кроватью.

На кровати лежала моя жена. Я увидел только ее обнаженное бедро, непривычно большое и неприятно завораживающее своей белизной и животностью. Это было нечто мясное , причастное к разрешению очень важных вопросов бытия. И оно страдало…

Я обождал, как мне посоветовали, в большой светлой приемной, сидя на средней мягкости диванчике.

Вокруг царил культ чистоты. Такую стерильность можно заметить только в голливудских фильмах, когда показывают психиатрические лечебницы для лиц столь же буйных, сколь и высокопоставленных.

В доказательство отсутствия пределов у совершенства неожиданно материализовалась уборщица и начала приводить доскональную чистоту в порядок.

Скоро я вошел к Девушке. Она выглядела привычно, но отчасти затравленно. Она не казалась мельче, несчастней. Не производила впечатление человека, с которым может случиться что-то ужасное. И я не испытывал к ней особой жалости ровно до того момента, пока не увидел, как она переживает настоящую полноценную схватку. Девушка стонала тихо, скромно, словно бы стесняясь моего присутствия, но рука ее обхватывала металлическую дугу кроватной спинки с такой силой, что, схвати мученица точно так же мое запястье, она легко переломила бы его. Лицо Девушки серело, лишенное привычного давления крови. Глаза принимали тяжелонейтральное выражение. Взгляд покрывался коркой льда, порождаемого мукой. После очередной схватки роженица шепотом спрашивала: «Что же это?.. за что?.. сколько еще?» Иногда просила массировать ей ступни (она вся была почему-то холодной) или помочь с одного бока перевернуться на другой.

Поначалу мне трудно было определить, когда лучше разговаривать, а когда молчать; если говорить, то что именно; в каком вообще стиле себя вести. Но одно правило Девушка установила быстро.

– Не смотри на меня! – вдруг приказала она перед очередным наплывом боли. – Не смотри на меня… так.

Я понял, что в моих глазах ей виделось скорее любопытство экзекутора, нежели волнение и сопереживание близкого человека. В дальнейшем, едва ее тело начинало напрягаться, я аккуратно отводил глаза в сторону и принимался разглядывать ленту, выползающую из специального аппарата; он снимал сердцебиение ребенка и чертил на бумаге мелко дрожащую линию.

– Да, лапушка, – сказал я немного погодя, – жалко, что я не садист, а ты не мазохистка! Какой бы кайф мы сейчас испытывали!

Финальная стадия родов началась ближе к полуночи. Меня попросили выйти в предбанник, однако через стекло я продолжал все видеть и слышать. Ни одного крика от жены не последовало. Она четко выполняла указания акушерок. Когда одна из них вдруг отошла в сторону, обхватывая руками нечто темное, лоснящееся и живое, я немало удивился. Настенные часы показывали 00.10. Время рождения нашей девочки. Ее первые робкие крики оставили совершенно уникальный след в моей душе. Собственно, душу-то свою я и почувствовал в тот момент, осознал столь же явно, как чувствует жаждущий питья глоток холодной воды, устремляющейся через горло его к пищеводу и льющейся затем прямо в желудок. Крик ребенка в прямом физиологическом смысле омыл мою обветренную душу. Я не могу, разумеется, сказать – в каком месте тела она находится. Она не в месте . Но она, как выяснилось, точно есть и существует внутри меня.

Девочка мне понравилась – прежде всего, потому, что внешним видом удовлетворяла эстетические ожидания. Как вещь она была хороша. Весила три килограмма сто двадцать граммов, ростом оказалась пятьдесят два сантиметра и получила целых девять баллов по шкале Апгар.

Присутствующие в родовой палате, естественно, навострили уши, желая услышать первое слово папеньки.

– Страшно… – сказал я, видя, что девочке очень неуютно, что она мучается и страдает, видимо, в первый раз за все свое существование.

– Страшная?!! – ослышавшись, поразилась одна из акушерок.

– Страшно… – повторил я.

Но я ошибся. Испытываемое мной при виде ребенка переживание являлось болью. Я брал проблему шире, поэтому рефлекторно назвал боль страхом. Мне и в самом деле казалось, что мы изгнали ни в чем не повинное существо из рая, где ему было полноценно хорошо. И теперь девочка получила в подарок жизнь в том виде, какой мало бы кого прельстил после блаженства обживания материнской утробы.

Я не настаиваю на данной позиции. Просто ее придерживаюсь, поскольку доказательствами обратного не располагаю.