Читаем без скачивания Остров великанов - Арнольд Негго

Глава 27. После пожара

— Господи! Что делать? Ну что мне теперь делать?

Бледная, с прыгающими губами пожилая хозяйка зачем-то мнет в руках передник. Она стоит у порога комнаты, не решаясь ступить дальше. О чем она говорит?

От сильной головной боли Уйбо почти не слышит слов. Ватные, беззвучные, они, тупо стукаясь, не проникают в его сознание.

Собравшись с силами, Уйбо внимательно смотрит на женщину. Неожиданно для себя обратил внимание на янтарные бусы.

«Зачем они? — вдруг подумал он. Эту мысль сразу же перебивает другая: — Как глупо, что я именно сейчас думаю о них… Ведь она никогда не расставалась с ними».

Хозяйка, догадавшись, что учитель не слушает ее, смутилась еще больше. Она сбилась и неожиданно заговорила о своей недавно отравленной собаке.

— Собачка была, — жалостливо всхлипывала она, — все как есть понимала! Муж привез… щеночком… Какие деньги люди давали… На моих руках и застыла… глаза такие печальные… ну как человек… Страх какой, господи! — Женщина заплакала. — Отравили… не иначе как отравили. Я давно примечала, что кто-то бродит у дома… Думала, воры, да нет же, не было у нас такого в Мустамяэ. А теперь поняла. Взглянув на учителя, женщина решительно сказала: — Из-за вас ведь… К вам кто-то зло имеет. А мы — несчастные! — опять всхлипнула она. Стекло выбили, собаку отравили, а теперь и дом чуть не сожгли… Вы ученый человек, люди вас уважают, вас везде примут, а мы, если останемся без очага, куда же нам деться? Ни детей, ни родных…

— Успокойтесь! Успокойтесь! — взволнованно проговорил учитель. Я уйду… завтра же перееду. Дом вам отремонтируют, поверьте, а пока возьмите… — Уйбо торопливо достал из стола пачку денег. — Это все, что у меня есть. Прошу вас, возьмите, пожалуйста. Если мало, я достану еще. Берите, не беспокойтесь… — Он настойчиво совал деньги в руки хозяйки.

Женщина недоумевая смотрела на него. От денег она отказалась наотрез, но слова Уйбо, видно, успокоили ее. В грустных глазах засветилось смущение.

— Простите меня, вы знаете, я не хотела… Ну, куда же вам теперь… Я уговорю мужа, он добрый человек, очень добрый…

Оставшись один, Уйбо долго рассматривал плоский продолговатый предмет. Это была фляга. На брезентовом, пропахшем керосином чехле разбухшая чернильная надпись: «Вольдемар Таммеорг». Флягу нашли на месте пожара.

— «Таммеорг», — вслух прочел учитель. — Ильмар… Неужели он?

Уйбо отказывался верить своим глазам. Все существо его протестовало против этой мысли. Что могло толкнуть Ильмара на преступление теперь, когда, казалось, все позади?.. Нет, не он… похоже на провокацию…

Уйбо подошел к окну. Головная боль постепенно утихала, спать не хотелось. Он долго наблюдал, как с легким шорохом лепятся на стекло пушистые снежинки. Снежная стена растет все выше и выше, постепенно заполняя ночной мрак. При свете ночной лампы кристаллы снега искрятся мельчайшими огоньками. Огоньки переливаются, бегают голубыми струйками, рассыпаются звездочками и вспыхивают самыми неожиданными цветами — ярко-зелеными, фиолетовыми, красными. Но больше всего голубых огоньков — тут их целое море.

В комнате глубокая тишина. Мягкое постукивание старинных стенных часов еще больше подчеркивает ее. Неожиданно черная капля, упав с потолка, обожгла руку и вывела учителя из задумчивости. Только сейчас Уйбо почувствовал, что в комнате холодно и пахнет прогорклой мокрой гарью.

Вздохнув, он сел за письменный стол. На темном сукне — белый квадрат бумаги. Это обрывок неоконченного письма в Таллин, к матери.

В передней послышался разговор. Сиплый, простуженный бас назвал его имя. Учитель взглянул на часы — время за полночь. Кто бы это мог быть? Кто-то тяжелыми шагами подошел к двери и громко постучал.

— Да! Войдите!

В дверях показалась широкая фигура.

— Не удивляйтесь, — сказал пришелец простуженным голосом. — Я пришел сказать всего несколько слов.

— Товарищ Филимов? — изумился учитель. — Заходите, пожалуйста.

Уйбо встал, пододвинул гостю стул.

Филимов устало сел. Он был весь в снегу. Старомодное клетчатое пальто, в руках — залепленная снегом широкополая шляпа.

Гость, казалось, вовсе не замечал налипшего на ней снега. Перевернув шляпу донышком книзу, он небрежно опустил ее на пол. Спохватился, хотел поднять, но махнул рукой и полез в карман за портсигаром.

— Молодой человек, — неожиданно по-русски заговорил моряк, — я увидел в окно, что вы не спите. Рискнул побеспокоить вас. Вот узнал, что случилась неприятность… На днях я уеду, Александр Генрихович. Если хотите, переезжайте в мою комнату. У меня будет спокойнее.

— Спасибо, я очень признателен вам, но…

Моряк перебил его:

— Полноте, стоит ли благодарить из-за пустяков! Вы знаете, — снова оживился Филимов, — я еду в Россию. Блудный сын после стольких лет добровольного изгнания снова вернется на родную землю. Россия! — произнес Филимов, как будто любуясь звуками этого слова. — Это дороже друга, матери, отца, дороже жизни… Мне кажется, когда я приеду в Россию, я стану другим, помолодею, вернется здоровье. — Филимов глубоко вздохнул. — Впрочем, речь не о том… Я наблюдал за вами с первого дня вашего появления в Мустамяэ. Вы мне нравитесь, и я пришел предостеречь вас, Александр Генрихович. Этот пожар не случаен. У вас есть враги! Кто эти люди, я пока не могу сказать, только знайте, что я ненавижу их, как только может ненавидеть человек, испытавший на себе всю мерзость их деяний. Как морские ракушки, присосались они к новой жизни, и так же вредны, так же бессильны. — Вздохнув, Филимов с дрожью в голосе продолжал: — Не буду говорить вам, что я пережил и передумал за этот месяц, пока был болен. Только знайте: если человек однажды вылез из могилы, то закопать его туда обратно не так-то просто… Меня хотели вовлечь в заговор. Слабый человек, я едва не пошел ко дну. Потом опомнился, стал следить за ними и наконец распутал этот грязный клубок. Сегодня я отправил письмо полковнику Дробову. Когда-то мы были немного знакомы с ним. Не позднее чем завтра Дробов будет здесь, и вы обо всем узнаете, дорогой Александр Генрихович. А пока… вот полюбуйтесь, что я нашел в одном почтенном семействе.

Филимов протянул учителю парабеллум. На рукояти пистолета серебряная пластинка: «Обер-лейтенанту Курту Пиллеру за большие заслуги перед Германской империей».

— Пиллер? — негромко спросил учитель. — Страшный Курт?

— Он самый.

Учитель не мог скрыть свое волнение.

— Максим Апполонович, — горячо сказал он, — простите меня, я плохо знал вас. Вы замечательный человек, Максим Апполонович! — Уйбо крепко пожал моряку руку.

Глава 28. Страшный Курт

Грузный человек в военной форме придавил собою старое ковровое кресло. Воловья шея его настолько коротка, что кажется — он не в состоянии повернуть голову.

Он не смотрит на Ребане. Глаза неподвижно уставились куда-то в сторону. Внешне он совершенно спокоен. Но когда, качнувшись всем корпусом, он поворачивается, она видит на его изрезанном морщинами лице два лихорадочных зеленых огонька.

Человек не мигает. Он словно боится, что тяжелые мясистые веки обрушатся на эти крошечные огоньки и навсегда потушат их.

Слова грубые, обрубленные, сыплются, как угли из раскаленной жаровни.

— Не морочь голову… Пожар — твоя работа! Ты скверно кончишь, голубушка! — Глотнув воздух, как воду, он выразительно провел пальцем вокруг шеи. Перстень на пальце ярко брызнул золотыми искрами и потух.

На фоне темного ковра, ползущего до самого потолка, стоит в черном платье Ребане. Фигуры ее не видно, только маленькое лицо белым пятном висит в воздухе.

— Это роковая случайность, Курт. Я ничего не могу понять.

— Оставь. Случится чудо, если Лаур завтра же не будет здесь. Сегодня, вероятно, на всех углах кричат: «Бандиты подожгли хутор Саара!» Лаур давно мечтает познакомиться со мной. Впрочем, пусть приезжает! Это будет его последнее путешествие.

Курт стиснул локотники кресла. Старая ковровая обшивка жалобно затрещала. Потом, сдерживая ярость, — снова к Ребане:

— Смотри, чтоб нам вместе не пришлось болтаться на одной вешалке!

Ребане отошла к двери и, повернувшись к Курту спиной, тихо, но так, чтобы он слышал, проговорила:

— Завтра утром подниму на ноги всех и отыщу негодяя!

Курт больше не обращал на нее внимания. Он что-то вспомнил, нахмурился и, помолчав, сказал: — Оставь меня, мне надо подумать. Он произнес это почти с угрозой. Ребане вышла, принесла бутылку коньяку и рюмку.

— Ты знаешь, — с фальшивой приподнятостью заговорила она, — уже дуют весенние ветры! Пришла весна! О, для меня это самое счастливое время. Я родилась весной. Я не верю, чтобы теперь со мной что-нибудь случилось… с нами, — поправилась она.