о собственных детях. А я слишком слушался своей жены. Вот почему случились такие печальные вещи. Я принимаю ваши упреки и не хочу оправдываться. Жестоко и несправедливо, что дочь мою отдали во власть такому жалкому существу, как тэнъяку-но сукэ. Какой отец мог бы позволить это? Если б я только знал… Верно, что я в припадке гнева приказал запереть ее в кладовую, потому что мне наговорили, будто она совершила очень дурной поступок. Но как бы там ни было, я хочу взглянуть на свою дочь. Где она? Покажите мне ее поскорее, – просил он.
Митиёри отбросил занавес.
– Вот она, здесь. Покажись своему отцу, – сказал он жене.
Отикубо смущенно выползла вперед на коленях[41].
Отец залюбовался ею. Как она расцвела за эти годы – настоящая красавица! На ней были одежды из белоснежного узорчатого шелка, а поверх них еще одна, переливчатая, цвета индиго с пурпуром. Чем больше тюнагон смотрел на свою дочь, тем яснее видел, что она превосходит красотой и прелестью всех своих сестер, о которых нежно заботились, думая, что они несравненно лучше ее. Тюнагон сам теперь не понимал, как мог он столь жестоко с ней обойтись, и удивлялся своей прежней слепоте.
– Ты, верно, не давала так долго о себе знать, потому что была в обиде на меня, – сказал он. – Но, поверь мне, я рад, я безгранично счастлив увидеть тебя…
– О нет, я нисколько не в обиде на вас, батюшка, – ответила Отикубо. – Но случилось так, что муж мой был у меня как раз в то время, когда матушка жестоко разгневалась на меня. То, чему он был свидетелем, видно, глубоко запало ему в душу. Долгое время он не дозволял мне подавать вам весть о себе. Мне пришлось покориться. Все обиды и притеснения чинили вам без моего ведома. Я очень страдала при мысли о том, что вы сочтете меня их виновницей.
– Ах нет, я думал раньше: «Какой позор на мою старую голову! За что эмон-но ками так безжалостен ко мне?» Но, выслушав его сегодня, я все понял. Он так сильно возненавидел нас за то, что в моем доме так худо с тобой обращались. Поверь, это меня даже радует. Значит, он сильно любит тебя, – сказал тюнагон с улыбкой.
Отикубо была тронута:
– Все равно это непростительно!
Пока отец и дочь беседовали между собой, к ним подошел Митиёри с ребенком на руках.
– Взгляните-ка на него. Он такой добрый, послушный мальчик. Самая злая на свете «старшая жена» и то, кажется, не могла бы его возненавидеть.
– Ах, что ты говоришь! – смутилась Отикубо.
Когда тюнагон увидел внука, то весь расплылся в улыбке. Его стариковское сердце потянулось к ребенку.
– Пойди сюда, мой маленький, пойди сюда!
Он хотел взять внука на руки, но мальчик, испугавшись незнакомого старика, крепко ухватился ручонками за шею отца.
– Нет, кажется, демон и то не устоит перед этим ребенком! – воскликнул тюнагон. – Сколько ему лет?
– Три года, – ответил Митиёри.
– А есть у вас другие дети?
– Как же, есть еще мальчик, поменьше, он сейчас у моих родителей. Есть и дочка, но сегодня как раз день запрета[42], ее нельзя никому показывать. Вы увидите девочку в следующий раз.
Вскоре подали и угощение. Не было устроено ничего нарочито похожего на пир, но всех слуг тюнагона, вплоть до погонщика быка, накормили вдоволь.
– Акоги, Сёнагон! – приказал молодой хозяин. – Вы бы поднесли вина господину правителю Этидзэна.
Акоги позвала Кагэдзуми в покои женской свиты. Кагэдзуми некоторое время колебался, идти ему или нет, но потом решил, что он-то уж, во всяком случае, ни в чем не виноват, и, приободрившись, пошел вслед за Акоги.
Она провела его в комнату, такую большую, что столбы, подпиравшие кровлю, стояли в ней в три ряда. Пол был весь красиво устлан циновками.
В комнате чинно сидели благородные прислужницы, числом не менее двадцати, все как одна безупречно прекрасные собою.
Они удалились сюда по приказу господина, когда он захотел побеседовать с тюнагоном наедине.
Кагэдзуми был большим поклонником хорошеньких женщин.
«Отлично! Вот счастливый случай!» – подумал он, стреляя глазами во все стороны, да так и замер с раскрытым ртом. Здесь собралось много прежних его приятельниц, некогда служивших в доме его отца. Он узнал в лицо человек пять-шесть… Похоже на то, что всех их переманили сюда на службу.
– Господин наш приказал угостить вас вином. Если вы выйдете отсюда такой же бледный, как вошли, не порозовев от вина, то нам будет очень совестно, – сказала Акоги. – Ну же, угощайте гостя.
Прислужницы начали подносить гостю чарку за чаркой, и он сразу опьянел.
– Госпожа Акоги, спасите меня! Нельзя же так безжалостно мучить человека…
Он попытался было бежать, но юные красавицы окружили его кольцом и очень ловко преградили дорогу. Пришлось ему остаться, и тут уж его напоили так, что он, мертвецки пьяный, растянулся на полу.
Тюнагон тоже, сдавшись на уговоры своего зятя, выпил несколько чарок вина и, захмелев, пустился рассказывать разные истории.
– Отныне я буду заботиться о вас, как только могу, – обещал ему Митиёри. – Я буду рад исполнить любое ваше желание, только скажите мне слово.
Старик был наверху счастья.
Наконец темнота спустилась на землю.
Тюнагона на прощанье богато одарили: поднесли ему ящик с разными красивыми одеждами. Был там и церемониальный наряд, и даже кожаный пояс замечательной работы – настоящее сокровище!
Не забыт был и Кагэдзуми: ему подарили полный женский наряд для его супруги и вдобавок еще одежду из узорчатого шелка.
Вконец охмелевший тюнагон повторял заплетающимся языком:
– Я-то все горевал, что загостился на этом свете, все думал, зачем я живу, а вот сегодня радость-то, радость какая…
Свита его была невелика, и потому все сопровождающие его люди получили богатые подарки: каждому телохранителю пятого ранга пожаловали парадные одежды; телохранителям шестого ранга – каждому по нескольку хакама, а простым челядинцам – свертки шелка, накрученного на палочки, чтобы можно было, уходя, заткнуть их за пояс.
Слуги, знавшие, что их господин тюнагон и молодой эмон-но ками враждуют между собой, не могли опомниться от изумления.
Вернувшись домой, тюнагон от слова до слова пересказал своей жене все, что говорил ему Митиёри.
– Правда ли, что дочь мою хотели отдать этому старому негоднику тэнъяку-но сукэ? Когда эмон-но ками, понизив голос, рассказывал мне об этом, я чуть не сгорел со стыда… А внучек у меня до чего славный, хорошенький какой! По всему видно, что дочь моя счастливо живет в замужестве.
Госпожа из северных покоев затряслась от злости.
