— Дематериализация?
— Верно. Стоит дематериализовать сны, и экологическая сторона проблемы будет решена. Выбросы будут без овеществления, в виде экологически чистых, так сказать, «бездымных» излучений. А сейчас хорошенько выспись. Завтра ночью проживешь мою юность…
— А может, все-таки мою? — допытывался я. — И я окончательно вернусь в свою личность?
В ответ что-то невнятное. С трудом удалось разобрать, что наши души, наши «психические матрицы» роднит одна общая черта — легкомыслие и влюбчивость, что и скажется в пору между юностью и зрелостью.
— Чудесная пора, — я еле расслышал его мечтательный голос. — Пора смелых надежд и первой любви… Как это у Достоевского? Ночь, туман, струна звенит в тумане… Помнишь? Струна… Туман на озере… Там встретимся… Встретишься с красавицей балериной на Лебедином озере…
— Лебединое озеро! — невольно воскликнул я. — Расскажи!
Но уже не шепот в ответ, а еле различимый шелест. Кажется, он выразил пожелание, чтобы завтрашний день прошел для меня без жутких приключений, травмирующих нервную систему. Это важно для следующего сеанса. И, как я догадывался, самого главного сеанса.
Ложась спать и думая о предстоящем дне, я и сам молил бога: пронеси! И бог внял моим просьбам. День прошел без кошмаров, отчасти даже весело, чему способствовал один забавный случай.
Случай с д’Артаньяном
Утром, как только утих устрашающий грохот колоколов, я с конвоирами отправился в город. Из-за гор выплывало солнце. Его диск временами скрывался за клубами дыма, извергаемого заводскими трубами. Под ногами чувствовалась легкая вибрация: в подземных лабораториях ковалось секретное оружие.
По широким улицам катались в автомобилях свободные от занятий изгнанники. По тротуарам сновали прохожие — странные типы в роскошных, шитых золотом камзолах, в древнеримских тогах, в генеральских мундирах. Нечистая сила пыжилась, чванилась, стараясь ни в чем не уступать людям.
Рядом шли три миловидные девушки в бальных платьях и с ласкающим любопытством поглядывали на меня. По тонкому аромату французских духов я догадался, что это вонючие гарпии.
«Промышленные нечистоты», — с усмешкой подумал я и отвернулся. Мое внимание привлек стоявший в задумчивости молодой человек — долговязый и худой, как Дон Кихот. Я подошел ближе. Продолговатое смуглое лицо, крючковатый гасконский нос, выдающиеся скулы…
Это же бедняга д’Артаньян! Я много слышал о нем, но видел впервые. Как он попал в мир злых изгнанников? Я не раз размышлял над этим и пришел к выводу, что здесь он по ошибке. Бывает же так, что люди, ремонтируя и прибирая квартиру, вместе с ненужными вещами и мусором случайно выбрасывают и вещи добротные, ценные. Пожалуй, и Алкаш в мусорной яме, в этих «индустриальных отходах» Сферы Разума оказался не совсем заслуженно.
В отличие от унтера Пришибеева и других литературных персонажей, от д’Артаньяна не ожидалось абсолютно никакой пользы. И все же Весельчак не сжег его. Оставил для потехи. Весельчак не ошибся: своим поведением мушкетер развлекал изгнанников и считался безобидным городским дурачком. Не прижился д’Артаньян в этом мире, не вписался в него, а потому и впрямь выглядел слегка свихнувшимся.
Сейчас он стоял, погруженный в невеселую думу. Потом осмотрелся и, вызывая улыбку у прохожих, забормотал: «Атос, Портос, Арамис. Где вы?»
Но чаще всего, как я слышал, д’Артаньяну мерещились личные враги: граф Рошфор и миледи. Не раз случалось, что он с подозрением смотрел на какую-нибудь миловидную женщину с длинными белокурыми локонами. Потом подходил и, гневно сжимая эфес шпаги, вопрошал:
— Леди Винтер? Миледи?
Вглядевшись и поняв свою ошибку, мушкетер отступал, снимал шляпу с длинным пером, раскланивался и учтиво извинялся.
— Забавно! — смеялись прохожие.
В это утро, однако, с д’Артаньяном случилась большая неприятность. И все из-за Угрюмого — ближайшего помощника Весельчака и тоже дракона.
Надменный и неприветливый, с крупным носом и тщательно закрученными усиками, дракон этот в человеческом виде и без того смахивал на извечного врага д’Артаньяна. А сегодня Угрюмый еще и оделся так, как одевались в пору кардинала Ришелье: напялил камзол, фиолетовые штаны со шнурами и нацепил шпагу.
Д’Артаньян заметил его в толпе и вздрогнул. Какое-то время мушкетер кружил вокруг Угрюмого, как коршун над цыпленком, приглядывался и наконец решил: это он, граф Рошфор! Мушкетер встал перед Угрюмым, выхватил шпагу и крикнул:
— Защищайтесь, сударь!
Угрюмый надменно вскинул голову, побагровел и, решив проучить наглеца, обнажил шпагу. Мушкетер с привычной легкостью отбил неуклюжие выпады и вонзил шпагу в сердце противника. Не успев вернуться в свой изначальный вид, дракон тут же на месте издох.
Д’Артаньяна поволокли к Весельчаку на расправу, а я поспешил к дяде Абу. Черти-конвоиры, как на крыльях, вынесли меня за город и опустили перед воротами виллы. Потом робкими жестами показали, что предстать перед Непобедимым не решаются, и я вошел один.
Дядя Абу жил, как калиф из сказок Шехерезады. В аллеях с веерными пальмами шелестели фонтаны, на берегу пруда среди цветущих магнолий белоснежным облаком возвышался дворец с золотыми куполами. Однако восточная роскошь не спасала дядю Абу от тяжких дум. Он сидел на веранде в кресле-качалке с книгой на коленях. Но не читал, а невидяще глядел вдаль. И в глазах его была такая обреченность и тоска, что сердце мое снова стиснула боль.
— Что случилось, малыш? — Дядя Абу с тревогой посмотрел на меня.
— Д’Артаньян попался! Выручать надо! — выпалил я и коротко рассказал о дуэли.
Дядя Абу подумал немного, потом вскочил с мальчишески озорной улыбкой: он замыслил какую-то шалость.
— Идем к Весельчаку! — воскликнул дядя Абу. — Брякнемся перед ним на колени.
В департаменте литературных персонажей уже знали о неслыханном поступке д’Артаньяна, и творилось там что-то невообразимое: крики, грохот, треск ломаемой мебели. Из распахнутых дверей в панике выбегали посетители.
Мы с дядей Абу вошли с некоторой опаской. В опустевшей приемной осталась лишь секретарша. Сжавшись в кресле, она с испугом взирала на разбушевавшегося шефа. Из кабинета в приемную и обратно бегал Весельчак — коренастый мужчина в черном фраке и лакированных туфлях. На миг он остановился, задыхаясь от ярости. Сорвав теснивший галстук и отбросив его в сторону, Весельчак снова принялся швырять стулья, разнося их в щепки.
— Бездельник! Лоботряс! — все более распаляясь, кричал он. — Его сжечь мало!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
