Огорчался их полному невежеству, потом вдруг вздрагивал взглянув на часы. Как? Вы еще не проголодались? Конечно да. И что? И почему же я до сих пор тут, как идиот, разглагольствую? Вы же не на лекции в Школе изящных искусств![121] Ну ладно, в качестве извинения, курс на «Терминюс Нор».[122] Всем желающим — большая тарелка морепродуктов! Но, едва усевшись, нет, это сильнее его, заставляет их опустить меню и оглядеться. Школа Нанси, ар-деко, новые упрощения, реакция на ар-нуво, четкость форм, строгие геометрические линии, бакелит, хромированная сталь, редкие породы дерева и… и официант уже тут как тут.
Вздох облегчения в рядах его слушателей.
В их кругу многие относились к нему свысока. Его упрекали за… как бы это сказать… за некоторую традиционность, что ли. В молодости из-за этого сильно переживал. Но прислушался. Потому и объединился с Филиппом — этот парень был… более непосредственным, что ли, не боялся эмоций, и вместе с тем его принципиальность, талант, креативность вызывали восхищение. В профессиональном плане их тандем удался, но студенты тянулись именно к Шарлю.
Даже самые восторженные. Одержимые, увлеченные, готовые умирать от голода у подножья собственной Саграда Фамилия.[123]
Таков был Шарль.
Здравомыслящий, сдержанный… Долгое время сам себя из-за этого стыдился. В плохие дни думал, что он все-таки сын своего отца, и, как и тот, ничего на самом деле в жизни не достиг и никогда не достигнет. Бывало и по-другому, как в то зимнее утро, несколько месяцев назад, когда он опаздывал, выскочил из такси, застрявшего в пробке, и вдруг очутился в полном одиночестве посреди Квадратного двора Лувра, где не бывал уже тысячу лет, позабыл о назначенной встрече, остановился и перевел дух.
Холод, свет, совершенство пропорций, ощущение могущества без всякого давления, божественный след, оставленный человеческойрукой…
— Черт возьми! Вот она, чистая классика! — оглядывался он вокруг себя, обращаясь к голубям.
Да, но этот фонтан… ни к селу, ни к городу. Пошел дальше, надеясь, что Леско, Лемерсье и вся их компания,[124] с высоты небес плюют в него время от времени забавы ради.
Сразу оговоримся. Его критиковали, или пытались критиковать, в основном его соплеменники, разве что за его нравственную позицию и пристрастия, но ни в коем случае не за качество его работы. Благодаря его инженерному образованию (которое иными вечерами он считал своим слабым местом, помехой), его одержимости деталями, доскональному знанию конструкций, материалов и прочей физики, репутация Шарля уже давно находилась на недосягаемой высоте.
Просто он следовал теории гениального Питера Раиса, а до него Одена,[125] согласно которой по ходу проекта кому-то всегда приходится брать на себя неприглядную роль шекспировского Яго и направлять в нужное русло порывы чужих страстей.
Говорите, привержен к классике? Ну и пусть… Но уж никак не консерватор. Напротив, только и делал, что доказывал промышленникам, заказчикам, политикам и широкой общественности преимущества идей, которые в сто раз, в тысячу раз интереснее всех этих совершенно банальных построек, пусть и приукрашенных постмодернистскими или псевдоисторическими побрякушками, пожалуй, это и было самое трудное в его работе. В общем, и так ему доставалось со всех сторон, а тут еще почувствовал себя Perplexe'd in the extreme[126] — как Отелло «в буре чувств».
Да и слава Богу, между прочим. Правда, роль была покороче…
Эй! Папаша! Ты что, заснул? — встряхнулся он и перестроился в средний ряд. — Что за тарабарщину ты несешь. И с чего это ты вдруг про Раиса да про Мавра заговорил?
Премного извиняюсь. Это все память, опять сбивает с пути…
Конечно.
Она была права…
Вспомни-ка.
В последний раз…
Когда она вошла в ресторан и увидела, чем ты занят, все эти твои расчеты… целуя тебя, она тебя жалела. Она говорила тебе, что нельзя в твоем возрасте столько времени тратить на то, чтобы раскладывать жизнь по полочкам. Она знала, знала: ты возразишь ей, что это твоя учеба и все такое, но…
Но?
Замолчал. Больше не пытался анализировать, устал. На следующем съезде пора сворачивать.
Нет.
Будь любезен. Пожалуйста. Вернись.
Не для того мы следовали за тобой, чтобы уже в Рамбуйе[127] повернуть обратно.
Зачем все время размышлять? Жить так, словно руководишь проектом, строить планы, моделировать, что-то сооружать на скорую руку, рассчитывать, предвидеть, предвосхищать? Зачем ты взваливаешь на себя всю эту работу? Ты говорил, что больше ничего не боишься…
Я лгал.
А чего ты боишься?
Я хотел бы…
Чего?
Ну хорошо. Схитрим. Попробуем отвлечься. Что там у нас за окном? Красивые облака, вот появились первые коровы, последняя «Ауди», место отдыха с закусочной Ла Бригандери, взлетел сарыч, через семнадцать километров заправка, 95-й бензин стоит…
Когда мы были детьми, тихонько вновь заговорила память, и ругались… а ругались мы часто, потому что характер у обоих был отвратительный, думаю, дрались друг с другом за внимание и поцелуи одной и той же женщины, Нуну, отчаявшись нас помирить и перебрав все возможные угрозы, в конце концов неизменно отправлялся за своим голубем-чучелом, который пылился на холодильнике, совал ему в клюв что под руку попадется, чаще всего веточку укропа, и размахивал им перед нашими надутыми физиономиями:
— Рруу, рруу… Это голубь Мира, цыпочки мои… Рррууу… И мы смеялись. А смеяться вместе, значит, уже больше не сердиться друг на друга… А теперь вот эта коробка из-под обуви на сидении справа…
Какая разница, сколько стоит девяносто пятый! Ведь напрокат вроде обычно дают машины с дизелем? Что, прости? Что ты сказал? Он выпрямился, поправил ремень, разве… Разве эта чертокапельница не оставляла совсем никакой надежды? Может быть, она просто переоценила нас, в очередной раз хотела нас испытать!
И когда же она наконец оставит нас в покое, с этой своей великой любовью, которая и так нас уже…
Сколько? 1 евро 22 сантима за литр? Однако… Слушай, Баланда, замучил уже… Знаешь, весь твой незаурядный интеллект, все эти цитаты на языке оригинала, твоя принципиальность, твои блаженные студенты, твоя эрудиция, изобретательность и все прочее — знаешь, мы с удовольствием отдали бы всю это барахло за одну-единственную связную и законченную мысль.
Нахмурился, закурил, дождался, пока никотин немного прояснит голову, и наконец признался себе:
«Не хочу, чтобы ее смерть оказалась бессмысленной», — вот, оказывается, что его терзало.
Наконец-то! Вот и хорошо! Теперь дыши! Ты все осмыслил.
Не так ли? Проект готов! Можешь ехать дальше. Только замолчи и следи за дыханием. Ты этого не знаешь, но у тебя треснуло ребро.
Да, ну а если ничего не получится?..
Замолчи, говорят тебе. Думай о чем-нибудь другом.
Но расслабиться не получалось, он не мог доверять себе, по крайней мере, в том, что касается… протянул руку (ай, больно) и включил радио.
После дебильной рекламы какой-то попсовый голос, визгливый и жеманный, заблеял: Relax, take it easy.[128] И так двенадцать раз подряд!
Ииии-ииииии-изи.
Да понял я, понял.
Нашел темные очки и тут же снял: слишком тяжелые, слишком больно, захлопнул бардачок и выключил звук.
Загудел мобильный. И его туда же.
Жалкий голубь и изуродованный калека в малюсенькой японской машинке, как в Ноевом ковчеге, куда уж дальше…
Только вот наводнение подтачивало его изнутри, и под своими пластырями он незаметно разрушался.
После него — потоп…
* * *
Съехал с автострады на национальную дорогу, потом на областную, чуть дальше — на обычное шоссе.
Осознал, впервые за многие месяцы, что Земля вращается вокруг Солнца, и он живет в стране, в которой меняются времена года.
Его собственное оцепенение, лампы, неон, светящиеся экраны, разница во времени — какой-то сговор, чтобы он об этом забыл. А тут — конец июня, начало лета, открыл все окна, впуская запах свежескошенной травы.
Еще одно открытие: Франция.
Столько пейзажей на такую маленькую страну. Вся палитра… Удивительные краски, менявшиеся от одной области к другой в зависимости от местных стройматериалов. Кирпич, плоская коричневая черепица, теплые цвета — это Солонь. Потемневшие от времени камни, штукатурка, желтый речной песок… Луара, шифер, белый песчаник. Бесконечная игра серых полутонов и меловой белизны фасадов… Цвет слоновой кости и топленого молока в предвечернем освещении… Крыши, отливающие синевой, по контрасту с краснокирпичным основанием печных труб… Окна, двери, порой едва заметные или более яркие, в зависимости от фантазии и достатка владельцев…
