Шарль был очарован. Кто это сделал? — спросил он, сам не зная кого.
Посреди кухни стояла большущая эмалированная плита небесно-голубого цвета с двумя пузатыми крышками сверху и пятью дверцами на фасаде. Округлых форм, ласковая, теплая, которую так и хотелось погладить… Перед ней на одеяле лежал пес, что-то вроде старого волка, он заскулил, заметив их, попытался было встать, чтобы поздороваться или показать кто здесь хозяин, но передумал и с кряхтением улегся обратно.
Вокруг деревенского стола (или монастырского?), столь же впечатляющего размера, стояли разношерстные стулья. Со стола еще не убрали, за ним только что ужинали. Серебряные приборы, тарелки с остатками соуса, стеклянные стаканы из-под горчицы с надписью «Уолт Дисней» и кольца для салфеток из слоновой кости.
Изумительно стильный посудный шкаф, полностью соответствующий своему предназначению, битком набитый всякими плошками, фаянсом, тарелками и выщербленными чашками. В углу, за плитой, каменная мойка, явно жутко неудобная, в ней, в пожелтевшем тазу, высится гора немытых кастрюль. Под потолком — корзины, зарешеченный шкафчик для провизии, фарфоровая люстра, что-то вроде ящика, такой же длины, как стол, с прорезями и отверстиями — хранилище вековой истории ложек, допотопная клейкая лента от мух и уже сегодняшние мухи, ничего не ведающие об участи, постигшей их предков, потирая лапками, предвкушали пиршество из крошек от торта…
На стенах, которые, вероятно, белили еще при Валуа, вдоль невидимого ростомера, даты и имена детей, многочисленные трещины, натюрморт, остановившиеся часы с кукушкой и полки, поддерживавшие связь времен… Свидетельствуя о более или менее современной нам жизни, они были заставлены пачками спагетти, риса, круп, муки, баночками с горчицей и прочими приправами знакомых марок в экономичных упаковках на большую семью.
И еще… Но… Чего тут только не было… Последние лучи одного из самых длинных дней в году пробивались сквозь стекло, затканное паутиной.
Тихий янтарно-желтый свет. Воск, пыль, шерсть, пепел…
Шарль обернулся:
— Лука!
— Подвинься, ее надо выгнать, а то она все загадит…
— Что это еще там?
— Ты что, коз не видал?
— Но она же совсем маленькая!
— Да, зато гадит много… Отойди от двери, пожаа-ста…
— А где же Алис?
— Здесь ее нет… Пойдем, наверное, все на дворе… Черт, вырвалась!
Засранка запрыгнула на стол, и Лука объявил, что ладно, это не страшно: Ясин соберет какашки в коробочку из-под конфет, и они отнесут их в школу.
— Ты уверен? Этот волкодав, похоже, с тобой не согласен…
— Да, но у него ни одного зуба не осталось… Ты идешь?
— Шагай помедленнее, малыш, у меня нога болит.
— Ой, прости… Я забыл…
Мальчишка был восхитителен. Шарля так и подмывало спросить его, знал ли тот свою бабушку, но он не решился. Не решался больше задавать вопросы. Боялся что-то испортить, нарушить, допустить бестактность, показаться грубым и неуместным на этой трогательной планете, соединяемой с миром разваливающимся мостом, где родители умерли, утки ходили навытяжку, а козы залезали в корзинки для хлеба.
Опираясь на его плечо, следовал за ним навстречу заходящему солнцу.
Они обогнули дом, по дорожке, выкошенной в высокой траве, перешли луг, их догнали собаки из машины, они почувствовали запах костра (тоже давно забытый…), и издалека увидели всю компанию на опушке леса: там болтали, смеялись и прыгали вокруг костра.
— Черт, она идет за нами.
— Кто?
— Капитан Хаддок…
Шарлю уже не нужно было оборачиваться, чтобы понять, о какой животине идет речь. Он умирал со смеху.
Кому он все это расскажет?
Кто ему поверит?
Он приехал сюда как крысолов, чтобы собрать воедино да и покончить со своим детством, и наконец уж стареть себе спокойно, а вместо этого, волоча свою одеревеневшую ногу, снова, как ребенок, удирал, потому что все же уфф… ну и чудные же эти ламы… Да, он умирал со смеху, и ему бы так хотелось, чтобы Матильда была сейчас здесь. Ой, черт, сейчас плюнет… Плюнет… Я чувствую.
— Она так и не отстала?
Но Лука его уже не слушал.
Театр теней…
Первая тень кивнула, вторая махнула рукой, очередная собака бросилась к ним на встречу, третья тень показала на них пальцем, четвертая, совсем маленькая, вдруг побежала к деревьям, пятая прыгнула через огонь, шестая и седьмая захлопали в ладоши, восьмая разбежалась и, девятая наконец обернулась.
Шарль тщетно щурил глаза и заслонялся от пламени ладонью, Лука сказал правду: взрослых здесь не было. Встревожился… Пахло горелой резиной. Разве не опасно, что они в своих кроссовках лезут в огонь?
Чуть не упал. Его палочка-выручалочка сбежала от него. Последняя тень, которая обернулась, та, у которой волосы были стянуты в хвост, наклонилась, раскрывая объятья, и Лука бросился в них.
Дзинь! Как шарик в пинболе.
— Хэллооууу, мистер Спайдермен…
— Почему ты всегда говоришь «спай-дер-мен», — расстроился он, — я тебе сто раз говорил, надо произносить «спидер-ман»…[141]
— О'кей, о'кей… Извините, бонжур, мсье Спиииидерман, ну что, жизнь прекрасна? Будешь участвовать в нашем турнире по смертельным прыжкам?
Она выпрямилась и отпустила его.
Ага! Догадался Шарль, малыш его разыграл. Родители вовсе не умерли, просто сейчас их нет дома, а девица, присматривающая за детьми, позволяет им делать все, что угодно.
У не слишком благоразумной девицы, которую против света, как он ни старался, ему было не разглядеть, оказалась неотразимая улыбка. Хотя и с изъяном. Один из резцов слегка налезал на соседний зуб.
Он проскользнул в ее тень, хотел поздороваться, чтобы свет не бил в глаза и… все же был ослеплен.
Слишком много она пережила, чтобы наниматься в няньки к чужим детям, и все, что он увидел на ее лице, несмотря на улыбку, это подтверждало.
Все.
Она дунула на выбившуюся прядь, чтобы лучше разглядеть его, сняла толстую кожаную рукавицу, вытерла руку о штаны, и подала ему, таки измазав и его смолой с опилками.
— Добрый вечер.
— Добрый вечер, — ответил он. — Я… Шарль…
— Очень приятно, Чарльз…
Она произнесла его имя по-английски, и, услышав, что его называют по-другому, он вдруг растерялся.
Как будто бы он уже и не он. Стал легче и… четче.
— Я Кейт, — добавила она.
— Я… Я приехал с Лукой за… Достал из кармана «косметичку».
— Понимаю, — улыбнулась она несколько иначе, натянуто, — пыточный аппарат… So, вы приятель Ле Менов?
Шарль задумался. Знал, как принято отвечать в таких случаях, но уже чувствовал, что пудрить мозги такой девушке бесполезно.
— Нет.
— Вот как?
— Был когда-то… Я имею в виду Алексиса и… да нет, ерунда… старая история.
— Вы его знали, когда он был музыкантом?
— Да.
— Тогда я вас понимаю. Когда он играет, он мне тоже друг…
— Он часто играет?
— Нет. Alas…[142]
Молчание.
Вернулись к принятым нормам.
— А вы откуда? Подданная Ее Королевского Величества?
— Well… Yes и… нет. Я… — продолжила она, вытягивая руку, — я отсюда…
Ее рука очертила все: костер, детей, их смех, собак, лошадей, луга, леса, реку, капитана Хаддока, усадьбу с просевшей крышей, первые звезды, полупрозрачные, и даже ласточек, которые, в отличие от нее, силились очертить своими скобочками все небо.
— Здесь очень красиво, — прошептал он.
Ее улыбка затерялась где-то вдалеке.
— Сегодня вечером, да…
Встрепенулась:
— Джеф! Ну-ка закатай свои треники, а то спалишь их, малыш…
— Уже пахнет жареной свининой! — раздался чей-то голос.
— Джеф! Мешуи! Мешуи![143] — подхватили другие.
И Джефу пришлось присесть и закатать перед прыжком свои треники из стопроцентной синтетики с тремя адидасовскими полосками.
То есть с шестью, поправил сам себя Шарль: как бы он ни был сбит с толку, предпочитал оставаться точным, это его успокаивало.
Ладно, шесть так шесть. Только не пытайся нас провести…
Вы о чем?
Эй… «Очень красиво», выслуживаешься, значит, а сам разглядываешь ее руку.
Конечно… Вы видели, как она прорисована? Столько мускулов на такой тонкой руке, это же удивительно! Ну и что?
Эээ… Простите, но линии и изгибы это все же моя профессия… Как же, знаем…
Чей-то восхитительный хохот прервал нашего зануду Джимини-Крикета.[144]
Сердце у него так и оборвалось. Шарль медленно повернулся, определил источник этого фонтанирующего веселья и понял, что приехал не зря.
— Анук, — прошептал он.
— Простите?
— Вон там… Она…
— Да?
