Я приехал в Коготь Гризли после полудня. Прежде всего я направился на постоялый двор и выбрал Капитану стойло попрочнее и овес получше, да еще предупредил там паренька, чтобы тот держался, от него подальше, если не хочет, чтоб ему вышибли мозги. Дело в том, что в непривычной обстановке Капитана забирает кровожадное настроение и незнакомых он не переносит.
Кроме, нас с Капитаном Киддом, в конюшне находились еще пять лошадей: пегая, пятнистая, молодой жеребчик и пара вьючных.
Затем направился обратно в деловую часть поселка, состоящую из одной-единственной пыльной улицы с салунами, складами и магазинами. Глазеть по сторонам особо было некогда: я усиленно размышлял над вопросом, как извернуться и, никого ни о чем не спрашивая, добыть недостающие сведения.
Итак, наклонив в задумчивости голову, я приближался к салуну под названием «Королева апачей», как вдруг увидел валявшийся в пыли у коновязи серебряный доллар. Не придав значения тому, что монета лежит едва не под копытами наиподлейшего на вид мула, я немедленно наклонился и взял ее. Но не успел разогнуть спину, как мерзкое животное, сделало шаг вперед и задними ногами лягнуло меня в голову. Затем мул начал прыгать вокруг, норовя сунуть мне в нос свои копыта и непрерывно оглашая воздух диким ревом. Из салуна сразу повалили люди, а один из них гаркнул: «Он хочет укусить моего мула!
Требую правосудия!»
Вокруг мигом собралась толпа. Парень — хозяин мула — выл не переставая, словно кугуар. Как и животное, хозяин имел подлый вид, а вдобавок еще вислые усы и косящий глаз. Он вопил так, словно его намеревались прирезать, и не давал мне вставить слово. Но вот наконец подошел некто с голой морщинистой головой на худой длинной шее и суровым голосом сказал:
— Я мэр города. Что здесь происходит? Кто этот джентльмен и что он сделал?
Усатый пройдоха заорал:
— Он ударил головой по копыту моего мула и изуродовал бедное животное на всю жизнь! Требую защиты своих прав! Пусть заплатит мне за мула триста пятьдесят долларов!
— Чушь собачья! — говорю. — Меня самого лягнули! А этот мул и не искалечен вовсе, просто у него от удара нога вроде как онемела. В любом случае у меня с собой только шесть долларов, зато могу предложить всем по пуле. — С этими словами выхватил оба кольта, и толпа отпрянула прочь.
— Требую ареста преступника! — вопил Вислоусый. — Он покушался на жизнь моего мула!
— У тебя нет звезды шерифа, — сказал я мэру. — И ты не можешь меня арестовать — Неужто ты будешь сопротивляться при аресте? — спросил мэр, нервно ощупывая пальцами ремень.
— А что — здесь кто-то говорит об аресте? — искренне удивился я. — Просто мне любопытно, на сколько оборотов завернется твоя башка, прежде чем хрустнут позвонки.
— Как?! Ты посмеешь поднять руку на человека, облеченного властью, даже при исполнении?
Но я уже устал от пустой болтовни, к тому же очень хотелось пить, так что я просто фыркнул ему в лицо и, распихивая направо и налево стоявших на дороге, пошел в салун. Я чувствовал, как за моей спиной толпа вновь сомкнулась, в воздухе запахло судом дедушки Линча, только я даже не оглянулся.
В салуне никого не было, за исключением бармена и долговязого ковбоя, навалившегося животом на стойку. Я заказал на два пальца виски, отпил и честно скажу — более дрянного пойла не брал в рот за всю жизнь. С отвращением отставив стакан в сторону, бросил на стойку найденный доллар и уже направился к двери, как вдруг услышал крик бармена: «Эй, послушайте!»
Я обернулся и учтиво так отвечаю:
— Не ори на меня, ты, канюк с ушами! Чего надо?
— Доллар фальшивый! — говорит он, а сам стучит монетой о стойку.
— Как и твое, виски! — говорю. — Так что теперь мы квиты.
Вообще-то я человек долготерпеливый, но, по-видимому, они все там в Когте Гризди жили надувательством добросердечных чужаков.
— Нечего нести на меня напраслину! — орал между тем бармен. — Или ты даешь настоящий доллар, или…
Он нырнул под стопку, а, вынырнул уже с дробовиком в руке, но я без труда отобрал дробовик и, согнув об колено ствол, бросил ему обратно, и он выбежал через заднюю дверь, вопя о помощи.
Ковбой взял со стойки мой доллар, надкусил, затем сурово посмотрел на меня и спрашивает:
— Откуда это у тебя?
— Нашел, если тебя это так интересует, — огрызнулся я и направился к двери, но только вышел, как — бах! — кто-то пальнул по мне из-за дождевой бочки на той стороне улицы и сбил шляпу. Ответной пулей я прошил бочку насквозь, и из-за, нее, вопя благим матом, вывалился какой-то человек. Пуля попала ему в заднюю ногу. Приглядевшись, я узнал пройдоху мэра. За окнами и в дверных проемах торчало множество голов. Публики хватало, и тогда я грозно прорычал:
— Пусть это послужит примером всем койотам, населяющим Коготь Гризли. Я — Брекенридж Элкинс с Медвежьей, речки, что течет в горах Гумбольдта, и я во сне стреляю лучше, чем любой из вас с разинутыми глазами!
Свое замечание, я сопроводил тем, что сбил выстрелам несколько шляп и грохнул три-четыре оконных стекла, после чего все хором завопили и головы попрятались. Я сунул кольты обратно в кобуры и пошел в ресторан. Тогда жители повылазили из убежищ и, подняв на руки мою жертву, куда-то понесли, а жертва так вопила и убивалась по разлюбезной своей задней ноге, что для взрослого выглядело просто неприлично.
В ресторане сидели люди, но стоило мне войти, как все в панике повыскакивали через заднюю дверь — все, кроме повара, который попытался укрыться внутри помещения.
— Ну-ка, вылезай и нажарь мне бекона, — приказал я ему, а чтобы придать словам достаточно веса, ударом кулака выбил из стойки несколько досок. Дело в том, что мне неизменно претит вид толстой задницы, торчащей из-под разделочного стола. Я человек простой и повадки имею самые мягкие, но этот городишко уже сидел у меня в печенках.
Так вот. Повар извлек из-под стола свою задницу и приготовил мне заправку из бекона, окорока, яиц, бобов, лепешек и кофе, и все это я заел тремя мисками свежих персиков. В ресторан за все время так никто и не сунулся, но, сдается мне, снаружи не умолкали разные шепоты и шорохи. Покончив с едой, я спросил, сколько с меня причитается, и выложил на стол монеты, да вдруг вижу — повар пробует их на зуб. Столь явное недоверие совершенно вывело меня из равновесия. Я вытащил кривой нож, показал ему и говорю:
— У каждого есть предел терпения. Если только заикнешься, что монеты фальшивые, сбрею твои усищи и обрежу уши! — И подкрутил ножом у него под носом.
Повар завизжал, попятился и задом вышел в аккурат на печку. Опрокинув ее, он повалился сверху, да так удачно — прямо на уголья, но тут же вскочил, и, с диким ревом выбежав на улицу, помчался к ручью. Именно отсюда пошли разговоры, будто я хотел, на индейский манер, поджарить повара живьем — якобы за то, что корочка у бекона получилась чуть более поджаристой, чем следовало бы. А ведь на самом-то деле спас его халупу от пожара, а его — от неминуемого разорения, затоптав рассыпанные по полу горящие уголья, а после, выбросив печку через заднюю дверь наружу.
