Почему? Этот вопрос преследовал его всю дорогу, пока автомобиль мчался по шумным людным улицам до Таймс-сквер, и уже потом, когда он стоял возле театра и смотрел на подсвеченную афишу на фасаде, где гигантские буквы складывались в имя его жены.
Почему она собирается поселиться там и исключить его из своей жизни, если она все еще любит его и, так же как и он, нуждается в поддержке и утешении? Почему она так стремится работать с ним и не хочет с ним жить? Вызвано ли это решение вечным страхом перед Джозефом Кингом или есть другая, тайная причина? Он оглянулся через плечо, потому что, как это часто бывало, у него возникло ощущение, что кто-то за ним следит. Никого не обнаружив, он повернул за угол и через служебный вход вошел в театр с привычным чувством, что, может быть, найдет здесь ответ на свои вопросы.
Он дошел до двери в Наташину уборную, где ему преградили дорогу – сначала странное, не то бесполое, не то двуполое существо, которое Наташа выбрала в качестве своего костюмера, а потом один из ее телохранителей, вернее, любимый телохранитель-техасец.
Корт был высоким человеком, но техасец глядел на него сверху вниз. Корт холодно рассматривал этого красивого, прекрасно сложенного блондина, похожего на ребенка-переростка, и думал, может ли тот оказаться более интеллектуальным, чем предполагает его внешность.
– Не думаю, что вы сможете защитить мою жену, если она будет находиться на сцене, а вы здесь.
– Согласен, но так хочет мисс Лоуренс.
– Передайте, пожалуйста, моей жене, что мне нужно с ней поговорить. Сейчас я собираюсь навестить сына и буду ждать ее там.
На лице молодого человека отразилось сомнение.
– Боюсь, что после представления она поедет не в отель. Она обедает со своим маклером по фамилии Маккехни.
– Ах, да, она мне говорила. В таком случае скажите, что я позвоню ей завтра утром.
– Я передам. – Он замолчал, и его голубые глаза, невинные, как небо в деревне, задержались на лице Корта. – Чем еще могу быть вам полезен, мистер Корт?
– Спасибо, мне больше ничего не нужно.
По лабиринту коридоров, через бесчисленные двери он дошел до каменной лестницы и пролет за пролетом стал взбираться наверх. На одной из площадок ему пришлось остановиться, потому что он почувствовал предупреждающее стеснение в груди. Затем он добрался до самого верха, до звуконепроницаемой кабинки со стеклянной передней стенкой, нависавшей над зрительным залом. Отсюда, как из орлиного гнезда, он мог видеть всю сцену. Двое техников, привыкших к его неожиданным визитам, подняли головы, кивнули и снова повернулись к мигающим огонькам панелей компьютеров. Один из них молча протянул ему наушники, и он остался стоять, держа их в руке и наблюдая, как вспыхивают и гаснут бесчисленные зеленые и красные лампочки. У него возникло странное ощущение, что он находится в кабине самолета, что они взлетают, набирают скорость и высоту, и ему казалось, что наконец-то все его вопросы перестанут существовать. Еще миг – и он будет знать все ответы.
Он шагнул вперед к стеклянной стене, на мгновение ощутив головокружение и страх перед открывшейся внизу темной пропастью зрительного зала. Потом далеко-далеко, на другой стороне пропасти, он увидел фигуру Эстеллы, фигуру своей жены.
Он видел, как беззвучно шевелятся ее губы, открывается и закрывается рот, он с нежностью смотрел, как она движется по сцене – прелестная юная девушка в белом платье. Он смаковал ее немоту, потом нехотя надел наушники. В уши ударила волна музыки и с ней голос Эстеллы.
Шла четвертая сцена первого действия, дуэт жестокого ребенка Эстеллы и бедного, униженного и смущенного Пипа. Корт не любил и даже презирал мюзиклы и с пренебрежением относился к создавшим их композиторам. Он советовал Наташе не брать эту роль и сулил ей провал, но ошибся.
Эта музыкальная сцена, одна из наиболее удачных, по всеобщему мнению, ему тоже совсем не нравилась. Он понимал, что партия трудна для исполнения, а в мелодии интригующе переплетаются мажор и минор, но ее горьковатая сладость была ему не по вкусу. И тем не менее он оказался беззащитен перед этой музыкой. Голос жены прорывался к нему в мозг и бил по сердцу, как он ни пытался сопротивляться.
Томас снова почувствовал, как сжимается грудь, услышал собственный сдавленный стон. Он сорвал с себя наушники и выбрался из кабинки. Потом, не глядя под ноги, стал спускаться по каменным ступенькам, а в ушах у него звучал голос жены. На половине лестницы он свернул не в тот проход и едва не заблудился в лабиринте коридоров, снова нашел дорогу, спустился и выбежал на улицу мимо стоявшего у служебного выхода дежурного, который при виде его издал сочувственное восклицание. Он изо всех сил старался успокоить дыхание и побороть возбуждение, которое всегда усиливало приступы. Оказавшись в темном переулке, он благословил темноту, отошел подальше от театра, от любопытных глаз и, задыхаясь, прислонился к стене.
Астматический приступ был сильным и болезненным. Он слушал сирены и рев автомобилей, каждый из которых извергал в воздух яд, наконец достал ингалятор, который всегда носил с собой. Он закинул голову, нажал на крышку и глубоко вдохнул – раз, другой. На третий раз стимулятор адренорецепторов подействовал, дыхание стало успокаиваться, а кулак, сжимавший грудь, разжался.
Он ждал, стараясь дышать спокойно и неглубоко. В театр через служебную дверь вошли две женщины, вышел один мужчина. На него не обращали ни малейшего внимания, возможно, его даже не видели, и Корт, ненавидевший, когда кто-либо становился свидетелем его приступов, был этому рад.
Он проводил глазами ничем не примечательного мужчину, вышедшего из театра и через минуту исчезнувшего за углом. Ему пришло в голову, что этот мужчина вполне может оказаться Джозефом Кингом, как мог им оказаться любой другой человек, встреченный сегодня, вчера, завтра.
Джозеф Кинг мог сидеть за рулем такси, принимать его заказ в ресторане. Он мог работать бок о бок с ним в проявочной или пить вместе с ним шампанское на кинофестивале. Возможно, Кинг когда-то действительно работал с ним или с Наташей. В последнее время подозрение, что он был каким-то образом связан с кинобизнесом, находило подтверждения: становилось ясно, что он так же хорошо знает кино, как жену Томаса Корта.
Кинг был никем и мог быть каждым. Бессонными ночами Джозеф Кинг часто смотрел на него из зеркала. От этого человека, который убивал свою жертву постепенно, каплю за каплей вводя яд в ухо, было невозможно избавиться. Корт считал его невидимым и бессмертным, даже если бы он умер – а Корт чувствовал, что он не умер, – он продолжал бы жить в сознании людей, подвергавшихся его преследованиям. В этом и заключались его особая опасность и особая сила.
