Когда новобранцы выстроились ровными рядами – не сравнить с еще недавним построением во дворе Аксамальской тюрьмы – на плацу, а лейтенанты и капитаны придирчиво осмотрели солдат, заставив кое-кого подтянуться с помощью пинков и оплеух, перед войском появился сам командир тысячи – сытый, пузатый и растерянный.
– Солдаты Сасандры! – торжественно провозгласил полковник т’Арриго делла Куррадо. – Я поздравляю вас! Поздравляю всех разом и каждого в отдельности с началом славного пути защитника Сасандры! Сегодня я получил на руки приказ его императорского величества, да живет он вечно, и верховного главнокомандующего, его высокопревосходительства т’Алисана делла Каллиано. Строжайшая государственная тайна!..
– Угу, хорошенькая тайна, когда ее пред строем зачитывают, – еле слышно шепнул Емсиль, но его слова услышал не только Антоло. Дыкал украдкой показал барнцу кулак.
Емсиль выпятил грудь и задрал подбородок, превратившись в живое олицетворение воинского устава, а табалец продолжал слушать господина полковника.
– Я рассчитываю на вашу лояльность Империи и желание искупить кровью свою провинность перед Родиной! – Полковник сделал многозначительную паузу, скользя глазами по первому ряду солдат, куда младшие командиры предусмотрительно выставили самых бравых, в начищенных шлемах и с умытыми заранее лицами. Все знали, его превосходительство т’Арриго делла Куррадо любит красоту и порядок, а каким путем он достигается, предпочитает не выяснять. Для чего-то же существуют офицеры и сержанты? Вот пускай у них голова и болит, как солдату быть чистому без мыла, одетому с иголочки и при этом потеть в пыли от рассвета до заката, великолепно управляться с оружием, в то время как за строевой подготовкой и работой по лагерю времени на упражнения с оружием не остается. – И я открою вам содержание приказа! Приказа самого императора, да живет он вечно!
– Да живет! Да живет! – привычно грянул строй.
– Я доволен вашим воодушевлением, – взмахнул кулаком господин т’Арриго. – По вашим голосам я слышу, что слова мои падают на благодатную почву! Итак… Приказ его императорского величества гласит: не позднее чем в двадцать пятый день месяца Быка полку надлежит сняться с лагеря и скорым маршем двинуться в северную Тельбию и, форсировав реку Арамеллу у города Вилья, дожидаться на правом берегу соединения с полками благородных господ… Ну, это вам не нужно знать… И еще! Наш полк вливается в пятую пехотную армию, имеющую название Непобедимая. Вы поняли? Вы теперь «непобедимые»! И я очень надеюсь, что вы оправдаете высокое доверие его императорского величества и верховного главнокомандующего, его высокопревосходительства т’Алисана делла Каллиано!
Нестройный гул прокатился по шеренгам. Антоло не поставил бы и медный грош на то, что большинство новобранцев довольны своей грядущей «непобедимостью». Но генерал воспринял ропот подчиненных как одобрение своих слов. Привстав на цыпочки, он заорал во все горло:
– Слава Триединому!
– Слава! Слава! Слава! – троекратно гаркнули солдаты.
– Слава его императорскому величеству, да живет он вечно!
– Да живет! Да живет! Да живет!
– Пускай крепнет и процветает Сасандра во веки веков!
– Во веки веков!!!
Антоло с удивлением ощутил, что кричит наравне со всеми и едва ли не громче других. Откуда-то в душе появилось незнакомое прежде воодушевление. Будто бы ему есть дело до побед Сасандры, подчинения новой провинции, военных операций, наград, на которые рассчитывают полковники и генералы. Он-то не полковник и даже не лейтенант. Он солдат. Причем солдат не своей волей, а прихотью чиновника, решившего за счет нарушивших закон жителей Империи пополнить армию, страдающую от отсутствия новобранцев. И его задача – выжить: не дать повстанцу-тельбийцу проткнуть себя дротиком, не умереть в обозе от кровавого поноса, не отравиться протухшим мясом, не утонуть в реке или болоте, не надорваться, ворочая бревна для лагеря или осадные машины. Да еще и при всем при этом нужно остаться человеком…
– Убивать не буду… – буркнул он Емсилю, когда их десяток наконец-то добрался до котла с пшенной кашей, сдобренной поджаренными кусочками сала.
– Ха! Убивать он не будет! – хлопнул себя по ляжке Горбушка. – Как же ты воевать думаешь?
– Не знаю! – резко ответил табалец, забывая, что третьего дня решил не разговаривать с нахальным нищим. – Придумаю что-нибудь…
– И что же? – ухмыльнулся Вензольо. Уж он-то не терзался сомнениями – убивать, не убивать, – а принял армейский быт и порядки сразу и безоговорочно.
– А не знаю! Удеру, например.
– Что-о? – прищурился Горбушка.
А Емсиль толкнул приятеля локтем, глазами указывая на молча жевавшего немного в стороне от подчиненных Дыкала:
– Ты что – тронулся? Разве такое можно говорить?
Но Антоло уже и сам понял, что сболтнул лишку.
– Нет, удирать, конечно, я не буду… – поправился он. – И не потому, что не хочу! – Он зло глянул в сторону Горбушки с приспешниками и Вензольо. – А потому, что понимаю – кто мне даст? Бр-р-р-р…
Парень вспомнил, как расправились с двумя новобранцами из числа поселян, угодивших в тюрьму за недоимки. Это случилось еще по дороге к учебному лагерю. Бедняги решили, что сумеют скрыться – ведь путь колонны свежеиспеченных солдат проходил в десятке миль от их деревни. Как бы не так! Особым образом натасканные сторожевые коты разыскали и нагнали их, невзирая на хитрые, казалось бы, уловки – сдваивание следа, ходьба по ручью и тому подобное. Догнали, хорошенько изваляли в том самом ручье, который сулил надежду на спасение, изодрали когтями одежду и держали носами в грязи до прихода надсмотрщиков. Охраняли колонну, понятное дело, не тюремные надзиратели – где уж им, ленивым и толстозадым, – а окраинцы из конвоя. Ходят слухи, они там у себя в степях постоянно воюют с кентаврами, и жестокость становится едва ли не обыденной. Режь, или тебя зарежут, сожги чужое стойбище, иначе сожгут твое, убей сына врага, а не то он вырастет и отомстит за погибшего отца. Но жителей земель, примыкающих к Великому озеру, каких среди новобранцев оказалось большинство, расправа над беглецами поразила. Их приволокли по земле, привязав за ноги к седлам коней. При этом сторожевые коты бежали рядом и, играючи, то и дело отмахивали широченными когтистыми лапами по пленникам, стараясь попасть по лицу. Достигнув колонны, окраинцы для начала отстегали неудавшихся дезертиров тяжелыми плетками – говорят, они в конец ремня заплетают кусок железа, и такое оружие убивает в прыжке дикого кота, если попадает по темени. Потом сноровисто освободили от скарба одну из телег обоза, установили на ней две жерди крест-накрест и привязали беглецов к ним спиной к спине. Прочим для острастки. Телегу возили вдоль колонны еще два дня, пока жили окровавленные, покрытые синяками селяне. К концу второго дня их тел не было заметно под слоем мух, ос и слепней. Похоронить умерших окраинцы не дали. Просто сбросили вместе с жердями с телеги на обочину. Больше желающих удирать не находилось.
– То-то же! – осклабился Горбушка.
– Уди’ать – глупо, – добавил Вензольо. – Уж чего-чего, а не хуже здесь, чем в тю’ме.
– Может, и не придется никого убивать? – с надеждой проговорил Цыпа.
– Щас! – Мякиш смачно облизал ложку. – Зачем тебя, дурня, в армию забирали? Чтоб никого не убивать? Своей башкой подумай!
– Ты не убьешь, так тебя убьют. На войне так п’инято.
– Убьют – и поделом. Одним пришибленным в Сасандре меньше будет! – хохотнул Горбушка.
– Ладно, будет вам. Напустились на парня! – вступился за Цыпу Емсиль.
С барнцем обычно считались. Бывшие попрошайки и каматиец умолкли, продолжая зачерпывать из котелка.
– Кровью Триединого клянусь, – тихо проговорил Антоло. – Никого убивать не хочу. Ну, разве что одного… Лейтенанта недоделанного, из-за которого в тюрьму угодил. Все из-за него… Сволочь!
Емсиль ничего не сказал. Только посмотрел на товарища долгим пристальным взглядом и вздохнул.
