Уже отъехав от мансиона фра Морелло на добрых три мили, Кирсьен хлопнул себя по лбу. Звук получился громким. Даже эхо прокатилось между двумя перелесками. До того тишину нарушал лишь глухой размеренный топот копыт – кони неторопливо шагали по заросшей молодой травкой обочине. Дернулся и скакнул в сторону тихий гнедой меринок, бывший до сегодняшнего утра вьючным. Вернее, одним из трех вьючных коней компании Кулака.
Утром кондотьер подошел во дворе к бывшему гвардейцу и спросил коротко:
– Нравится коняшка?
– Неплохой, – не покривив душой, ответил бывший гвардеец.
– Вот и славно, – кивнул седобородый. – Это будет твой. Седло вьючное – так что извини.
– Ничего. Я как-нибудь разберусь. – Киру с первого взгляда понравился крепкий конек. Светло-гнедой с белой проточиной от глаз до храпа. Конечно, не чета их гвардейским скакунам… Ну, так они вместе с форменным мундиром и серебряным бантом лейтенанта остались в прошлой жизни. Нужно привыкать, господин т’Кирсьен делла Тарн, к грубым шуткам простолюдинов, к вьючному седлу, к полунищему существованию.
– Да уж, думаю, разберешься, – одобрительно крякнул Кулак, наблюдая, как Кир решительно потрепал мерина по выпуклому ганашу, легонько хлопнул ладонью по губам, когда конь потянулся укусить его за плечо. – Настоящее умение не спрячешь. Ох, и непростой ты парень, как я погляжу…
– Что ж во мне непростого? – пожал плечами молодой человек, закидывая повод на шею гнедого. Мерин взял трензель на удивление покладисто – видно, понял, что баловать ему не дадут.
– А сам подумай. Фехтуешь – будь здоров как. Конечно, в настоящем бою так не пофинтишь, как ты привык, но для схватки один на один – просто отлично. В лошадях толк знаешь – это тоже сразу заметно. И выправка армейская. А голову платком перевязал на манер каматийского наемника, хотя выговор восточный, тьяльский. Не пожалею ли я, что пригласил тебя в компанию?
– Не пожалеешь! – коротко бросил Мудрец, говоривший, как Кир уже успел понять, редко, но в самую точку. За что и кличку заработал.
– Да я, признаться, и сам так думаю, – широко улыбнулся Кулак, показывая выщербленный клык. – Меч бы тебе подобрать, парень…
– У меня есть! – решительно вмешалась Пустельга. Сунула руку в длинный тюк, уже притороченный к седлу мышастой кобылы, вытащила кавалерийский меч – брат-близнец того, что висел у нее на перевязи. – Держи! Не всех врагов черенком от метлы разогнать можно.
Кирсьен опешил на мгновение. Воспитанный в дворянской семье, он с детства впитал определенные традиции, среди которых была одна, гласившая: принятие меча накладывает обязательства на одариваемого. Нечто подобное присяге на верность. И если после рукопожатия за столом в мансионе еще можно развернуться и отправиться восвояси, то приняв меч…
– Что смотришь, как баран на новые ворота? – нахмурилась воительница. – Бери!
– Бери, не бойся, – поддержал ее предводитель. – Мы теперь одна команда. Все поровну. И раны, и добыча. Да не бойся ты! Не заладится дружба – уйдешь. У нас никто никого не неволит. Бери, кому говорят!
Кир протянул руку и принял меч из узких ладоней Пустельги.
Осторожно вытащил из ножен. Взмахнул пару раз на пробу.
Отличный клинок. Вес – то что надо, в самый раз по руке. Баланс отличный. Не хуже тех мечей, к которым привыкли гвардейцы.
– Спасибо! – искренне улыбнувшись, сказал молодой человек.
– Сочтемся! – ухмыльнулась Пустельга.
Утренние сборы надолго не затянулись. По всему видно – отряд Кулака состоял из людей, привычных к путешествиям и легких на подъем. Да оно и верно – хочешь зарабатывать деньги наемничьим трудом, мотайся по всей Империи. Ведь сегодня заваруха у Внутреннего моря, а завтра пираты высаживаются на побережье Каматы. В начале месяца соляной бунт в Гоблане, а в конце – снова кентавры жгут поселки окраинцев. Конечно, у императора хватает войск – и тяжелая пехота, и конница, и инженерные войска с их требушетами, онаграми и баллистами. Но имперская армия – армия-освободительница, на кончиках мечей принесшая радостную и спокойную жизнь народам провинций Сасандры – барнцам и тьяльцам, каматийцам и табальцам, окраинцам и гобланцам (от чего они только бунтуют время от времени – непонятно!). Имперская армия защищает цепью фортов Окраину и южную Уннару от набегов кентавров, усмирила – не до полного истребления, но значительно обескровила – вольных дроу в горах Тумана, принудила к покорности альвов из Зеленогорья, отбила охоту совать свой нос на материк у пиратов с Халида, на веки вечные заперла в сырых лесах края Тысячи озер мерзких зеленокожих гоблинов. Издревле армейский мундир пользуется в Сасандре почетом и уважением. Не то что серые камзолы сыщиков. Поэтому командиры – от лейтенанта до генерала – не любят делать грязную работу: громить армии обиженных на слишком высокие налоги крестьян, штурмовать замки сетующих на оставшиеся в далеком прошлом вольности дворян, вырезать поселения нелюдей так, чтоб и следа богомерзких тварей не оставалось на земле. Не приведи Триединый, еще и в жестокости обвинить могут, бесчеловечности и великоимперском посягательстве на права малых народов. Уж лучше загребать жар чужими руками. Проще и спокойнее. А если местные вольнодумцы или борцы за правду из западных мелких королевств вздумают шум поднимать, всегда можно списать на неуправляемых наемников, охочих только до золота и крови. Обвинить, осудить и заплатить побольше. Не только за выполненную грязную работу, но и за ненависть толпы, за летящие порой в маршевую колонну наемников тухлые яйца и гнилые яблоки, за презрительное отношение благородного сословия. Вот и текло золото и серебро полноводными ручейками из императорской казны в карманы кондотьеров, а из-за хорошего заработка не оскудевала желающими попытать счастья в отрядах наемников земля Сасандры.
Мешки и тюки с гнедого мерина, доставшегося Киру, перевесили на двух других вьючных лошадей. Кулак распрощался с фра Морелло, самолично вышедшим проводить денежных гостей, которые с вечера выпили и съели едва ли не половину его запасов, а заплатили в полтора раза больше обычной цены (даже за безнадежно испорченную метлу), и скомандовал выдвигаться.
Ход у гнедого оказался мягким и размеренным. Даже на вьючном седле Кирсьен не чувствовал неудобства. Пробегающие мимо яблоневые, не так давно отцветшие сады и лоскуты полей, весело зеленеющих яровой пшеницей, овсом, ячменем, не баловали особым разнообразием, и молодой человек вновь вернулся к засевшей под черепом со вчерашнего вечера мысли. То самое смутное беспокойство, посетившее его еще до встречи с наемниками и ссоры с Мелким. Что? Что он увидел, услышал и почувствовал? Что могло дать ключ к некой загадке?
Немытые, запуганные артельщики? Точно нет.
Выпускник Аксамалианского императорского университета точных наук? Напомнил о студентах, из-за которых вся жизнь наперекосяк пошла? Да нет… Вряд ли.
Богач, обремененный нешуточным семейством? Этот вообще, как говорится, не пришей кобыле хвост.
Старик в пелеусе? Погоди, погоди… Помнится, он сразу показался знакомым. Где молодой гвардеец мог его видеть? В лавке? В какой-нибудь харчевне Аксамалы?
Вот заноза!
Кир прикрыл глаза и попытался еще раз вспомнить внешность старика.
Невысокий, коренастый, из-под расстегнутого по причине жары плаща выдавался вперед округлый живот. Одежда не из дешевых. Тонкое сукно кафтана, меховая опушка плаща. Башмаки добротные, с пряжками, хотя и не новые.
Смуглый. Толстогубый. Ну, вылитый айшасиан.
Стоп! Вот оно!
Вот тут-то молодой человек и шлепнул себя ладонью по лбу, аж стая галок взлетела с веток ближнего тополя.
Табачник Корзьело!
– Эй, ты чего? – удивленно повернулась Пустельга.
– А? – растерянно дернулся Кирсьен, а потом махнул рукой. – Нет. Ничего. Вспомнил тут кое-что.
– Это «кое-что» хорошенькое? – прищурился Кулак.
– Еще б не хорошенькое! – усмехнулся в ответ Кир. – Золотое, с камушком синим. Колечко я в Аксамале оставил… – соврал молодой человек, про себя поражаясь, как быстро жизнь приучает изворачиваться и лгать.
