картвельский, северокавказский, сино-тибетский. Следующий уровень реконструкции — макросемьи, в частности ностратическая (куда включаются индоевропейские, уральские, алтайские, дравидийские, картвельские и, предположительно, ряд других языков) и сино-кавказская (объединяющая северокавказские языки с сино-тибетскими, енисейскими и, возможно, еще некоторыми). Распад этих праязыков датируется временем порядка 12–16 тыс. лет назад. Весьма вероятно, что некоторые из существующих макросемей родственны между собой, но даже столь смелая гипотеза продвигает нас в глубь времен не более чем на двадцать — двадцать с небольшим тысячелетий{503}. Представители американской школы компаративистики (школы Джозефа Гринберга) утверждают, что смогли классифицировать все существующие на земле языки и свести их к одному общему предку{504}, но уровень доказательности этой гипотезы совершенно недостаточен{505}. Таким образом, попытки экстраполировать на время глоттогенеза данные, полученные в рамках сравнительно-исторического языкознания, при нынешнем уровне знаний едва ли могут претендовать на достоверность.
Но даже если праязык человечества будет когда-нибудь надежно реконструирован, это, скорее всего, не приблизит нас к пониманию глоттогенеза: реконструкции доступны лишь те языки, которые не имеют принципиальных отличий от ныне существующих, так что в реконструированном всеобщем праязыке будут обнаружены слова, состоящие из фонем, — а не, скажем, так называемые диффузные выкрики. Происхождение же этих слов из элементов предшествующей языку коммуникативной системы останется вне рамок сравнительно-исторического исследования.
Один из «вечных», не решенных пока вопросов сравнительно-исторического языкознания — так называемая проблема моногенеза-полигенеза: произошли ли все известные языки Земли от одного общего праязыка или от нескольких разных. Но к возникновению языка из не-языка эта проблема прямого отношения не имеет. В том случае, если язык возник в нескольких местах независимо (а это могло быть как в случае наличия нескольких независимых очагов сапиентации, так и в случае, если язык возник уже после появления — неважно, в одном месте или в нескольких — человека разумного), один из этих праязыков человечества мог успеть вытеснить все остальные и дать начало всем известным (ныне существующим и письменно зафиксированным вымершим) языкам. В том же случае, если очаг возникновения языка был один, остается возможность, что те черты, которые приводятся (например, в работах лингвиста Александра Николаевича Барулина{506}) как аргументы в пользу полигенеза, были заимствованы в языки человека разумного из доязыковых (но неизбежно близких к языку) коммуникативных систем (все эти черты относятся к числу таких, которые могут проникнуть в язык при интенсивных контактах{507}).
Другой, едва ли не более важный вопрос состоит в том, могли ли прочие представители рода Homo внести свой вклад в генофонд вида Homo sapiens (если да, то это повышало бы вероятность того, что человеческий язык хранит следы влияния коммуникативных систем других гоминид). О возможности скрещивания между разными представителями рода Homo (прежде всего между неоантропами и неандертальцами) в литературе еще недавно велись жаркие дискуссии. Археологи и антропологи усматривают у многих останков как неандерталоидные, так и сапиентные признаки — таковы неандерталоиды Палестины, а также жившие примерно 30 тыс. лет назад (фазы IVB и V периода Вюрм II) поздние грацильные, или, по терминологии Мари-Антуанетт де Люмле{508}, микродонтные, неандертальцы Ортю (Франция) и Каригуэлы (Испания). По мнению одних исследователей, они представляют собой переходный этап от неандертальца к неоантропу, другие делают на основании анализа этих останков вывод о возможности метисации (или гибридизации, как предпочитают говорить те, кто считает их разными видами) между неандертальцами и сапиенсами{509}; третьи не исключают, что перед нами что-то вроде попытки природы создать на основе неандертальца альтернативный сапиенсу разумный вид{510}.
Генетики же до недавнего времени были уверены, что метисации не было и не могло быть, поскольку неандертальские последовательности нуклеотидов отсутствуют в митохондриальной ДНК населения Европы — того региона, где обитали классические неандертальцы{511}. Впрочем, в статье, написанной генетиком Аланом Темплтоном еще в 2005 г.{512}, утверждается, что данные митохондриальной ДНК не могут являться однозначным свидетельством; разные участки разных молекул ДНК хранят следы разных событий в истории человечества: и следы заселения Евразии архантропами около 1,9 млн лет назад, и следы более поздней ашельской экспансии (650 тыс. лет назад), и следы миграции из Африки человека разумного около 100 тыс. лет назад. Вероятность того, что смешения между различными представителями рода Homo не было, составляет, по его подсчетам, 10–17.
В пользу метисации свидетельствуют и данные приматологов: многие виды обезьян «живут в тесном контакте друг с другом, обитают в сходных биотопах и зачастую образуют смешанные группы или стада»{513}, в таких группах появляются межвидовые гибриды, практически все из которых плодовиты{514} (засвидетельствованы гибриды павианов анубисов и павианов гамадрилов, гибриды многих видов макак, а также гибриды бонобо с шимпанзе и гориллами{515}). Любопытно, что существование в составе смешанных стад может способствовать «значительному расширению коммуникативного репертуара» по крайней мере у одного из видов{516}.
С прочтением ядерного генома неандертальца стало окончательно ясно: неандертальцы и сапиенсы скрещивались между собой (хотя и не слишком активно). У жителей современной Евразии, Америки, Австралии и Океании имеется около 2 % неандертальских генов{517}; нет неандертальской примеси только у жителей Африки южнее Сахары (зато у них есть следы скрещивания с другими более ранними гоминидами{518}). Изучение генома денисовского человека показало, что и денисовцы внесли вклад в наш генофонд: характерные для денисовцев нуклеотидные последовательности обнаруживаются у народов Океании, Азии и даже Южной Америки{519}. Вероятно, подобные скрещивания между разными представителями клады человека случались и в более ранние эпохи, и узнать это в точности мешает лишь разрушение ДНК со временем.
Коммуникативная система не оставляет непосредственных следов, которые могли бы быть обнаружены в ходе раскопок, поэтому о наличии языка у тех или иных ископаемых видов (точнее, о возможных свойствах их коммуникативной системы) приходится судить по косвенным признакам. Чаще всего в качестве определяющего свидетельства существования языка называют опущенную гортань (она представляет собой ту высокую цену, которую наши предки заплатили за возможность овладения членораздельной звучащей речью). Но гортань не содержит костей, а мягкие ткани не сохраняются, поэтому все имеющиеся в науке сведения о положении гортани у того или иного вида гоминид — это реконструкции, выполненные на основании предположения, что положение гортани связано с величиной так называемого базикраниального угла (угла основания черепа): чем сильнее изогнуто основание черепа, тем ниже расположена гортань{521}. У австралопитеков и Homo habilis изгиб основания черепа примерно такой же, как у современных человекообразных обезьян,
