у современного человека, размеры»{586}. В целом «форма мозга
Homo heidelbergensis свидетельствует о резком прогрессе в области контроля за движениями, в том числе способностей к прогнозированию и планированию своих будущих действий. Необходимо также отметить бурное развитие области, обеспечивающей согласование речи и движений рук, а также рельефное выступание зоны Брока»{587}.
У неандертальца «ширина мозга крайне велика, максимальна для всех групп гоминид. Очень характерны относительно малые размеры лобной и теменной долей при очень большой — затылочной. В орбитной области (на месте зоны Брока) были развиты рельефные бугры»{588}. В частности, значительное развитие зоны Брока отмечается у грацильных неандертальцев типа Ортю. По мнению Дробышевского, мозг неандертальца «отличался от мозга современного человека, вероятно, большим развитием подкорковых центров подсознательного контроля за эмоциями и памятью, но, вместе с тем, меньшим сознательным контролем за этими же функциями»{589}. Вероятно, они также несколько отставали от современного человека «в плане возможностей контроля и координации движений»{590}.
У неоантропа сильно увеличиваются зоны синтеза сигналов, абстрактного мышления{591}. Возрастание способностей к сложной психической и интеллектуальной деятельности демонстрирует рост лобных долей (в особенности префронтальных формаций коры). Как отмечает Дробышевский, «у людей верхнего палеолита, в сравнении с неандертальцами, увеличилась длина и высота мозга, выросла лобная доля»{592} (данные о том, какими молекулярно-генетическим механизмами обеспечивается рост мозга у человека, можно получить путем сравнения его с другими ныне существующими видами, изучая их эмбриональное развитие{593}). И это позволило представителям нашего вида делать выводы и выбирать поведенческие программы с учетом большего числа факторов. Соответственно, у неоантропа возникла потребность в такой коммуникативной системе, которая сможет предоставить эти факторы в его распоряжение. Гоминиды с меньшими лобными долями получили бы меньшую выгоду от высокоразвитого языка.
Нередко одним из наиболее надежных свидетельств того, что у тех или иных ископаемых гоминид был язык, считается наличие в их мозге зоны Брока (а также зоны Вернике){594}. Однако следует отметить, что эндокран показывает лишь форму того или иного участка мозга, но не его функцию; функция же может меняться не только в ходе эволюции, но и в течение жизни индивида, поскольку нейроны способны перепрофилироваться. К тому же даже у современных человекообразных обезьян в коре головного мозга имеются участки того же эволюционного происхождения, что и человеческие речевые центры{595}. Эти зоны соответствуют человеческим не только по своему расположению, но и по клеточному составу, а также по входящим и исходящим нейронным связям; кроме того, эти области — как у человека, так и у человекообразных обезьян — соединены между собой пучком волокон (это было показано как отечественными, так и зарубежными исследователями{596}). Впрочем, в ходе эволюции человека (как показывает сравнение с ныне живущими обезьянами) не только увеличились общие размеры мозга, но и перестроилась система нейронных связей (даже дугообразный пучок нервных волокон, соединяющий у человека зоны Брока и Вернике, у макак, шимпанзе и людей устроен по-разному{597}), и это, вероятно, сыграло существенную роль в формировании присущих человеку (но не обезьянам) врожденных предрасположенностей, в том числе к овладению языком.
Таким образом, полного и окончательного ответа на вопрос о том, был ли язык у того или иного ископаемого вида гоминид, анализ эндокранов не дает.
Сильно возрос за последнее время объем археологических данных о культурах и технологиях эпохи палеолита, а по мнению некоторых исследователей, например археолога Иайна Дэвидсона, это едва ли не единственное, что может пролить свет на проблему происхождения языка.
Нередко считается, что сами по себе орудия являются свидетельством «обратного моделирования»: ментальный образ объекта предшествует его появлению в реальном мире{598}. Как пишет А. А. Зубов, «созданная мозгом абстрактная модель предмета или процесса воплощается в жизнь, то есть как бы встраивается в реальный мир, где ее до этого не было и, часто, не могло быть»{599}. Согласно чеканной формулировке британско-австралийского археолога Гордона Чайлда, «ручное рубило как стандартизованное орудие есть само по себе ископаемая концепция». Такой подход восходит к гипотезе, высказанной еще в XVIII в. эдинбургским профессором Джеймсом Барнеттом Монбоддо, согласно которой использование орудий является надежным критерием, выделяющим человека из мира животных.
Орудийная деятельность связывалась также с развитием доминации правой руки, которая делает орудия (именно поэтому, как считается, основным для языка является, как и для правой руки, левое полушарие). Однако, как показывают исследования (см. гл. 2), связь языка с доминированием правой руки, вопреки распространенному мнению, не прямая, а опосредованная{600}.
Высказывалась идея, что для изготовления орудий (даже наиболее примитивных) непременно нужна грамматика (для того, чтобы учить сородичей делать орудия) — а значит, уже первые гоминиды, изготавливавшие орудия, обладали настоящим языком{601}. Однако внимательное прочтение дополнительных материалов к статье показывает, что результаты эксперимента не дают однозначных оснований для такого вывода{602}.
Чтобы делать орудия, надо предвидеть результаты своих действий, например «направленного удара по камню с целью придания ему более эффективной формы»{603}. И действительно, можно проследить определенные корреляции между усложнением мозга и усложнением орудий. Изготовлявшие примитивные каменные орудия хабилисы — первые гоминиды, на эндокранах которых просматривается увеличение в области речевых зон{604}. Орудия хабилисов относятся к так называемой олдувайской (олдовайской), или галечной, культуре. Это округлые камни размером от грецкого ореха до большого яблока, оббитые с одной стороны, — грубые рубящие орудия, острый край которых получался в результате нанесения разнонаправленных сколов. Такой камень можно было удерживать за необработанную часть силовым захватом. Орудия архантропов — ашельские, — существенно более сложные, их «постоянная форма… свидетельствует об абстрактном мышлении и целеполагании у древнейших гоминид»{605}. Еще более совершенна мустьерская индустрия неандертальцев — в ней насчитываются многие десятки типов каменных орудий, некоторое количество костяных, имеются свидетельства существования составных орудий, прослеживаются разные локальные традиции. И наконец самыми совершенными орудиями располагает наш вид — человек разумный.
Однако более внимательный анализ показывает, что тип орудий не имеет жесткой связи с видом. Так, древнейшие каменные орудия, по-видимому, были изготовлены не хабилисами, а австралопитеками: на полуострове Боури (Эфиопия), в слоях, датируемых 2,5 млн лет назад, были найдены кости с царапинами от каменных орудий{606}; сделали их, вероятно, найденные там же австралопитеки гари (Australopithecus garhi{607}). Еще раньше, примерно 3,3 млн лет назад, каменные орудия (несколько более примитивные, чем олдувайские) изготавливали какие-то гоминиды, жившие в Кении,
