случилось в первый же день нашего с Христианом-Теодором пребывания в этом очаровательном курортном месте. Устроившись в гостинице, той самой, в которой некогда останавливался Ганс-Христиан Андерсен, мы уже готовились ко сну, когда...»
Свет гаснет. Некоторое время голос Тени звучит в полной темноте.
«... после пустого и даже бессмысленного разговора с девушкой на соседнем балконе, я уже готов был отойти ко сну, когда человек, которого я считал братом и другом, с которым я привык делить горести и радости, солнечные дни и ненастную погоду...»
Луч прожектора освещает участок авансцены. Край кровати, прикроватный коврик. Тень лежит на коврике, дремлет. В темноте звучат голоса Принцессы и Христиана-Теодора.
ГОЛОС ПРИНЦЕССЫ.
«До свидания, Христиан-Теодор, милый. Не улыбайтесь! Не думайте, что вы ловко обманули меня. Нет, не огорчайтесь... Я говорю это просто так... Когда вы сказали так вот, вдруг, прямо, что любите меня, мне стало тепло, хотя я вышла на балкон в кисейном платье».
ГОЛОС ХРИСТИАНА ТЕОДОРА.
«Тень, моя добрая, послушная тень! Ты так покорно лежишь у моих ног. Голова твоя глядит в дверь, в которую ушла незнакомая девушка. Взяла бы ты, тень, да пошла туда к ней. Что тебе стоит! Взяла бы да сказала ей: «Все это глупости. Мой господин любит вас, так любит, что все будет прекрасно. Если вы царевна-лягушка, то он оживит вас и превратит в прекрасную женщину». Словом, ты знаешь, что надо говорить, ведь мы выросли вместе... {3}»
Тень поспешно поднимается, оглядывается по сторонам и одним прыжком исчезает в темноте. Вспыхивает свет.
Вновь на сцене тронный зал с двумя рядами вешалок-стражников. Тень сидит на троне, с листками воспоминаний в руке.
ТЕНЬ (растроганно, с улыбкой).
Вот так всё и началось. Аннунциата, та самая девушка, влюбившаяся в Христиана-Теодора, изо всех сил пыталась не допустить его встречи с принцессой Луизой.
ГОЛОС АННУНЦИАТЫ (за сценой).
«Не смотрите на эту девушку. Позвольте мне закрыть дверь на балкон. А вдруг эта девушка Принцесса? Тогда что? Что вы будете делать тогда?»
ТЕНЬ (также).
Но что такое робкая влюбленность юной горничной по сравнению с железной волей ученого? И, тем более, со мною, его верной — ха, ха, ха! — Тенью? Впрочем, я тогда еще был молод, неопытен и, главное, растерян. А главное — что греха таить, — несколько уязвлен. (Передразнивает Христиана-Теодора). «Мой господин»! Господин, скажите, пожалуйста! (Без улыбки, мрачнея с каждым словом). Тот, кого я считал другом, можно даже сказать — братом, так отнюдь не считал. Он, оказывается, был уверен, что он — мой господин, мой хозяин. Кто же, в таком случае, я? Слуга, раб? Ничтожество у ног Христиана-Теодора? Говорящее орудие, как говорили в древнем Риме? На этот вопрос у меня не было ответа. (Пауза). Вот так всё и началось. (Пауза). Так началось. (Пауза). Так.
Тень подбрасывает вверх исписанные листы, некоторое время следит за тем, как они падают на пол. После этого, прихватив гитару, идет к письменному столу. Ставит гитару к столу, сам садится.
Берет в руки перо, пишет. Откладывает перо, берет исписанный лист, читает.
ТЕНЬ.
«Важную роль в моей дальнейшей жизни сыграла неожиданная встреча. Это случилось в самом начале моей общественной деятельности, я еще не успел провести основные намеченные реформы. И вот однажды ко мне на приём записался приезжий. Я привык к просителям, их всегда было великое множество. И среди них, конечно же, хватало приезжих — все-таки, курорт, модный курорт. Что интересно — просителей всегда было четное количество — ведь каждый проситель, знает он об этом или нет, приходил ко мне вдвоем с собственной тенью. И его тень немедленно доносила мне обо всех тайных целях и неназванных желаниях просителя. Согласитесь, это ведь очень удобно!» (Откладывает листок). В тот день ко мне на прием попросился человек, записавшийся в секретариате как некий Петер Шлемиль. Петер Шлемиль. Мне это имя ничего не говорило. В тот момент, разумеется. (Берет в руки гитару). Правда, уже позднее (аккорд), после нашего знакомства (аккорд), я вспомнил, что Аннунциата, влюбленная в Христиана-Теодора, несколько раз упоминала это имя. Хотя, возможно, упоминала не она. Неважно, всё равно я не обратил на это внимание — как не обращал внимания на многое, на что следовало обратить. Потому-то я узнал некоторые важные подробности об этом человеке (аккорд) и о его истории (аккорд) гораздо позже. Но, главное, все-таки, узнал.
Тень поет «Песню о Петере Шлемиле».
Песня о Петере Шлемиле
Турниры, трубадуры,
Восторги и венки.
Породистые дуры,
Ликеры, коньяки.
Там канцлер развлекался,
Игру держал барон.
И кое-кто смеялся,
Народ считал ворон.
Народ считал монеты
На шляпы и манто,
И огненной кометы
Не замечал никто.
Свистел в карманах ветер,
Трубил герольд в трубу.
И только бедный Петер
Оплакивал судьбу.
Коварным кавалером
Огонь коснулся крыш.
А рядом некто в сером
Подсчитывал барыш.
Он чужд игре и лени,
Его глаза сухи.
В его карманах тени
Смиренны и тихи.
Вращаются ступени,
Игра идет быстрей.
Глядят печально тени,
Утративши людей.
За этими, за теми ль
Увяжешься — сгоришь.
Несчастный Петер Шлемиль,
Куда же ты спешишь?
Дорога-недотрога,
Не видно ей конца.
Не попросить у Бога
И не поднять лица.
Вокруг — все те же дуры,
Все те же коньяки,
Турниры, трубадуры,
Увядшие венки...
(Отставляет гитару). Когда он пришел, я сразу обратил внимание на то, что мой очередной проситель не отбрасывает тени. Я не поверил собственным глазам — ведь даже Христиан-Теодор, после того, как с присущим ему высокомерием отослал меня прочь, — даже Христиан-Теодор, повторяю, вскоре обзавелся новой тенью. Вырастил, так сказать, в собственном коллективе (смеется). Да, маленькую, да, робкую, ничего не понимающую в окружающем мире. Этакая тень, пугающаяся собственной тени — каламбур, господа, всего лишь каламбур! Вернее было бы изменить эту поговорку, определить высшую степень страха как «тень, боящаяся собственного человека». Да, стоит,
