— бесконечно более слабые, чем их любовь, и что расстались они этим утром только потому, что испугались, не решились не расставаться, не решились жить. Помнится, я позвал его, прокричал его имя — он остановился перед лестницей подземной станции метро и вдруг, вместо того чтобы спуститься вниз, к поездам, метнулся вправо и скрылся за углом кинотеатра, и тогда я побежал, будто и в самом деле был риск упустить его. Бежал, топча белые гирлянды акации, но его нигде не было — ни впереди на самой улице, ни в дверях узких, словно ниши, бакалейных лавок, но потом на долю секунды мне удалось поймать его взглядом, когда спина его уже почти исчезла за дверью, напротив которой стояла машина скорой помощи.
Я затормозил перед входом в заросший, похожий на дикую сельву, сад. Деревья и кусты росли среди руин, карабкались на серую стену, прочерченную радами окон с разбитыми стеклами. Вперед я продвигался, ориентируясь на шум листвы. Вокруг разрастался концерт птичьего щебета. Серое небо над головой выглядело прямоугольником — четким, словно закраина колодца. Вдруг мне почудилось, что в верхнем этаже кто-то движется от окна к окну: сверху наверняка отлично видно, как мы с Андраде ищем друг друга в этих зарослях, будто дикие звери, вынюхивающие след в ночной тьме. И тут меня словно кольнуло: а была ли настоящей машина скорой помощи у входа в заброшенное здание с садом? Я испугался, причем больше за Андраде, чем за себя. Когда я входил сюда, некий человек в белом халате окинул меня взглядом. Где-то я видел его лицо. Он был в белом халате, да и здание это — больница, но давно заброшенная. Заторможенность движений и самой мысли приводили меня в отчаяние. Где я видел это лицо, когда? Человек с тем же лицом что-то мне говорил, обернувшись в салоне автомобиля, предлагал сигарету, и это происходило ночью, но не вчера и не в Мадриде, не в ночном клубе «Табу» и не на вокзале «Аточа», а где-то в другом месте, но там так же пахло сырой землей и мокрыми листьями. Я почти вспомнил, но — сорвалось: Андраде был уже в другом конце сада и оттуда, опершись о каменный угол, искал меня взглядом. Двинувшись к нему, я вновь заметил тень, скользившую от окна к окну на втором этаже. Андраде вдруг резко наклонился, будто падая на бок, и зашагал по направлению к аркам и высоким окнам коридора: фигура его уменьшалась, уходя вдаль. Я слушал стук своих каблуков, умножаемый безжизненным эхом: мои шаги мешались с его шагами и тяжелым дыханием, так хорошо слышным при приближении к очередному углу, за которым Андраде неизменно исчезал за несколько секунд до того, как я успевал там оказаться. В центре палаты, где высились пирамиды белых пружинных матрасов и валялись разбросанные круглые плафоны, мой слух не поймал уже ничего: тишина вынудила меня окаменеть. Но тут послышались другие шаги: за спиной и над головой, и это был уже не Андраде. Медленно, затаив дыхание, я пошел вперед. Каждый зал завершался коридором с гранитными арками, сливавшимися в длинную перспективу других залов. Андраде был там — далеким силуэтом, чуть более отчетливым, чем сгустки тени, пятном в углу, похожим на сваленную кучей одежду. Человека в белом халате я видел во Флоренции — таксист, он вез меня из аэропорта в город. Я поспешил к Андраде, однако разделявшая нас дистанция словно не желала сокращаться, оставаясь неизменной, хотя он уже не двигался: просто сидел на полу, у стены, сложившись пополам, обнимая колени, словно скованный холодом арестант в углу камеры. Снова его голова с залысинами, упавшая на колени. Он выдохся, он был нездоров и, кажется, отказался жить, спасаться бегством. Услышав хруст битого стекла у меня под ногами, он поднял голову и взглянул на меня с тем выражением окончательного отказа от жизни, которое мне не раз приходилось видеть: при отступлении во время войны, в трясине концентрационных лагерей, когда люди сидели так же неподвижно и смотрели в пустоту, не ели и не разговаривали, потому что единственным деянием, доступным их иссохшей воле, стало ожидание смерти.
«Андраде, — сказал я, — вставайте, я помогу вам скрыться». Но он посмотрел на меня так, будто ни слова не понял, и я сделал еще несколько шагов вперед, очень медленно, и он вроде начал подниматься, не отрывая спины от стены, рот его раскрывался, а лицо постепенно искажалось ужасом. Я шел к нему, широко разведя руки и растопырив пальцы, чтобы он видел, что оружия нет, но он смотрел так, словно руки хотят его задушить. Я уже знал эти налитые кровью глаза, это отрицание, немое мотание головой, я своими глазами видел точно такой же ужас на лице другого человека, убегавшего от меня, но в тот раз я сжимал в руке пистолет и собирался убить, а теперь я всего лишь хотел подойти ближе, чтобы сказать ему то, что хотел сказать, услышать голос, для меня незнакомый. Но все эти отличия не имели ровно никакого значения, все происходило так же, как и тогда, словно в правой руке я держал невидимое и смертоносное оружие и все мои движения, как и его, в точности повторяли другие, совершенные в тот раз, когда Вальтер бежал от меня, согнувшись пополам, зажимая рану на животе от первой пули, а я несся за ним и видел, как он остановился под беленой кирпичной стеной, оградой фабрики. Протянув руку к Андраде, я услышал шум за спиной и только мгновение спустя понял, что взгляд его направлен вовсе не на меня. Он метнулся вперед, потом раздался выстрел — и мне показалось, что Андраде прыгнул на стену, раскинув руки.
Раскатом грома под сводами глубоководного туннеля прогрохотал выстрел, по пустым анфиладам прокатилось эхо. Выстрел не пистолетный, из другого оружия, более мощного и жестокого, молнией сразивший Андраде. Дрожа, с острой болью в ушах, словно в барабанные перепонки вонзились иголки, я так и не подошел к нему. Оставаясь там, где стоял, я слушал бульканье угасающего дыхания и смотрел, как в затихающих конвульсиях дергается тело на каменных плитах, где уже растекалась лужа крови. «Это не я, — крутилось у меня в голове, — это не я в него выстрелил». Глядя на свои трясущиеся, как у алкоголика, руки, я даже не обернулся, чтобы узнать, кто стрелял и мог бы выстрелить еще раз — в меня.
— Капитан, — прозвучал голос у меня за спиной.
Я не хотел видеть
