его. Он тронул меня за плечо, а я по-прежнему не отрывал глаз от умирающего Андраде, обеими руками зажимавшего огромную дыру в животе. Я опустился возле него на колени, но то же самое сделал и тот, кто называл меня капитаном. Краем глаза я увидел его заляпанные грязью ботинки и не стал оборачиваться. Андраде глядел на меня затуманенными близостью смерти глазами и мотал головой, ощупывая брюки в паху, пропитанные густой кровью, а когда губы его скривились, намереваясь что-то сказать, из них выплеснулся лишь черный сгусток, растекшись, как блевота, по подбородку. Я снял плащ, сложил его и подсунул ему под затылок — и позвал его, того, кто уже ничего не мог слышать, обеими руками приподнимая его колючее холодное лицо, то лицо с фото, то самое, что глядело на меня сквозь стеклянную дверь в отеле «Насьональ», лицо человека, изначально обреченного умереть. Когда он затих, нити слюны и крови потекли изо рта.
— Капитан, — произнес Луке. Я поднялся. Он улыбался: возбужденный, нервный, почти счастливый, сжимая в руке охотничье ружье. — Мы прибыли вам на подмогу, — выпалил он, опьяненный еще теплой вонью пороха и неожиданностью своего открытия: как просто, оказывается, убить человека. Второй — в белом халате — смотрел на нас из проема снятой с петель двери и держал в руке сигарету, не решаясь зажечь ее, будто стеснялся закурить в присутствии мертвеца. — Нас Берналь послал, — сказал Луке со смирением и некоторым вызовом. — На случай, если вам понадобится помощь.
Глаза его сверкали, губы подрагивали, но я видел, что смирение его — обман, что он наконец понял: я вовсе не неуязвим и не заслуживаю его былых восторгов перед образом, созданным его воображением. Теперь он уже смотрел на меня несколько свысока, и когда я поднимался с колен, то предложил мне руку, как если бы сомневался, что я смогу подняться без посторонней помощи.
— Стало быть, вы мне уже не доверяете, — сказал я.
— Капитан, — Луке улыбнулся, губы его все еще подрагивали. — Мы приехали, чтобы вы были не один. Время идет, капитан, вы и сами мне говорили. Самое главное — мы выполнили задание. Теперь можно уходить.
Я отметил это множественное число: Луке уже причислил себя к сонму героев. Я сгреб его за воротник куртки, измазав его кровью Андраде, притянул к себе и уставился в эти глаза, чтобы погасить в них блеск, приглушить гордость, самомнение, эту страшную верность ученика и подражателя чему-то такому, что он усмотрел во мне и чему я никак не мог его научить — ни его, ни кого-то другого. Приблизив его лицо к своему, я увидел собственное отражение в его зрачках, а когда отпустил, то он по-прежнему не сводил с меня глаз, в которых читалось явное облегчение после отступившего страха, приправленное сожалением.
— Нам нужно уходить, капитан, — сказал он, потерев куртку носовым платком и бросив его себе под ноги. — Возвращайтесь в Англию. Отдохните немного.
Я отвернулся. Опустился на колени возле Андраде, закрыл ему глаза. На этом лице, теперь уже мертвом, было то же выражение меланхолии и беззащитности, как и в миг, когда его запечатлел фотограф на морском берегу. Когда же я поднялся, вконец одеревенев от холода каменных плит, Луке и человека в белом халате уже не было, а в высоких окнах совсем стемнело.
14
Я шел по Мадриду, медленно истекая жизнью в рано сгустившихся зимних сумерках, шел без плаща, без шляпы, спрятав руки в карманы, где звякали случайно завалявшиеся монетки, шагал по какой-то длинной улице, обсаженной акациями, не заботясь о том, куда она выведет, затерявшись среди живых, среди женщин в ярких коротких юбках, с громким хохотом выходивших из баров, среди мужчин, энергично шагающих к поставленной на этот вечер цели, — совсем не как я, живущий отныне в мире мертвых, вспоминая другой город и других людей, перемолотых временем, в бессмысленной спешке уходя оттуда, где лежал Андраде, печенкой чувствуя, что чем сильнее я буду пытаться выкинуть из своей головы тело, отброшенное выстрелом к стене, тем с большей вероятностью оно останется со мной навсегда, вернее тени будет сопровождать меня повсюду, смотреть на меня остекленевшими глазами, беззвучно беседовать со мной, шевеля стылыми губами — как у Вальтера, как у киногероев, если выключить звук. Я шатался по самым странным закоулкам Мадрида, преследуемый всеми мертвецами из прошлого, своими личными мертвецами и призраками: Ребекой Осорио, Вальдивией, девушкой, которая тоже звалась Ребекой и сейчас, наверное, ждет письма или телефонного звонка, которых ей никогда не дождаться, потому что Андраде, ее любовник, тот, кто ради нее навлек на себя двойную катастрофу — предательства и любви, лежит мертвым в углу одного из бесконечных коридоров заброшенной больницы, и никто, кроме меня, об этом ей не расскажет.
Однако это смутное намерение было лишь предлогом, в весьма незначительной части оправдывающим то, что я делал в ту ночь, эту мою потребность разыскать ее, чтобы она помогла узнать оставшееся мне неизвестным, то, чего никто, кроме меня, знать не хотел. Разум мой восставал против гипотезы о двойничестве и случайных совпадениях: не может такого быть, чтобы все однажды уже пережитое повторялось с незначительными отличиями, только усугублявшими всеобщую нереальность: Вальтер и Андраде — две идентичные смерти с одним-единственным различием, проистекающим исключительно из-за недоверчивости и охватившего меня ступора; две женщины, похожие до неразличимости так, что сливались в одну и, быть может, одной и были; мрачные сюжеты предательства и преступления. Улица вывела меня на обширную площадь, где целые батареи прожекторов на строительных лесах освещали работы на верхних этажах, и как раз в тот момент двойственность времени обрела четкость кругового движения: на часах половина седьмого, я вновь стою перед железнодорожным вокзалом «Аточа», как и сутки назад, когда я только что забрал пистолет и намеревался отправиться в магазин, где, как было мне сказано, ждет Андраде. Я пересек площадь, пройдя под лесами и бетонными опорами с торчащими изогнутыми железными прутьями, и влился в текущий к перронам поток людей: мужчины в пальто, с чемоданами, то и дело поглядывающие на часы; бродяги, которые никуда не торопятся и спокойно роются в кучах мусора; непонятные мне люди, жители из будущего города, который я вдоль и поперек исходил в своей юности, но теперь его не узнавал. «Я был здесь вчера», — думал я, но и двадцать лет назад, когда купил дешевый роман с прилавка, где и сейчас торгуют книжками, весьма напоминающими творения Ребеки Осорио, и газетами, ведущими летопись
