штудиях и беллетристике. Этот псевдоним использовался им с 1765 г., с сорокасемилетнего возраста, когда основной его интерес сосредоточился на японской филологии и беллетристике, под этим именем он сегодня обычно упоминается. Буквально Такэбэ – это значит член рода Такэ. Имеется в виду род Ямато Такэру, мифологического героя, который в незапамятные времена воевал с населявшими японские острова враждебными племенами и слагал непосредственные и искренние песни катаута. Например, такие: «Ниибари, Цукуба миновал уже – сколько же ночей я спал?»[271] Утопическое желание возродить эту поэтическую форму (в котором выражалась потребность обновления жанра трехстиший хайку) подвигло потомка самураев с родовым именем Китамура Хисамура назвать себя Такэбэ – потомком рода Такэ. Имя Аятари можно по-русски передать как «Познавший утонченную красоту», поэтому Такэбэ Аятари – это «Потомок героя японской древности, познавший красоту».
Такэбэ Аятари родился в княжестве Хиросаки, на северо-восточном краю острова Хонсю. Его отец, Китамура Сёи, недаром был назначен старейшиной княжеского дома Хиросаки – он был видным специалистом по военному делу и конфуцианской этике, написал более тридцати работ на эту тему. Прадедом Такэбэ Аятари был знаменитый теоретик «пути воина» Ямага Соко (1622–1685), а дедом – его ученик, известный конфуцианский ученый Дайдодзи Юдзан (1639–1730). Такэбэ Аятари получил в семье прекрасное книжное образование, при этом с детства мастерски владел копьем. Несмотря на то что он был вторым сыном, его ждала карьера самурая высокого ранга, ведь и старший брат, и рано овдовевшая мать служили в Эдо на высоких должностях. Но пока старшие были далеко, остававшийся в Хиросаки Аятари, которому было тогда восемнадцать, влюбился в жену старшего брата. Побег влюбленным осуществить не удалось, не получилось и вместе умереть от яда – оба выжили, и связь их раскрылась. Женщину отослали в дом ее родителей, а юноше грозило пожизненное домашнее заключение, дабы не пострадала честь семьи. Однако его пожалели и подвергли изгнанию. В марте 1738 г. Аятари стал ронином, «человеком-волной» – самураем без хозяина и без средств к существованию. Наверное, он мог бы жить преподаванием воинских искусств, как герои его «Повести Западных гор». Но творческие склонности оказались сильнее, и под покровительством поэта Сида Яба, который учился у самого Басё, Аятари с 1739 г. стал активно участвовать в собраниях сочинителей трехстиший хайку и печататься в сборниках. Скитаясь по стране, он повсюду снискал славу молодого таланта и скоро уже сам смог зарабатывать на жизнь как наставник в стихосложении и составитель поэтических антологий.
Вскоре Аятари нашел для себя еще одну сферу творческого приложения – живопись. Приблизительно с 1746 г. он тесно сдружился с человеком, который по возрасту годился ему в отцы. Этим человеком был Сакаки Хякусэн (1697–1752), поэт и один из первых в Японии художников, освоивших китайскую живопись жанра вэньжэньхуа – по-японски бундзинга, то есть «живопись бундзинов», живопись «людей культуры». В закрывшейся от мира Японии интерес ко всему «экзотическому» был очень велик, и копировать картины китайских художников стало отчасти модой, но также и поиском новых путей в изобразительном творчестве, способом приобщения к нему более широкого круга участников. Живопись бундзинов давала возможность самовыражения непрофессионалам. Вместе с китайскими картинами попадали в закрывшуюся от мира Японию и китайские книги о живописи, такие как трактаты Дун Ци-чана (1555–1636) или знаменитое «Слово о живописи из Сада с горчичное зерно»[272]. В этих книгах излагалась не только история китайской живописи и основы мастерства, но и философско-эстетические принципы бундзинга, предъявляемые художнику этические требования. Самыми авторитетными наставниками для японских живописцев были китайские художники-эмигранты, которые жили в Нагасаки, единственном городе, через который осуществлялась внешняя торговля. Именно туда отправился Аятари осенью 1750 г., а год спустя вернулся в Эдо достаточно уверенным в себе, чтобы самому преподавать уже не только стихи, но и живопись.
По-видимому, мать Аятари, с которой он в 1747 г. возобновил общение, одобряла занятия живописью. Мать все еще находилась в Эдо на службе у одного из князей (была распорядительницей женских покоев). Благодаря ее связям и хлопотам в 1753 г. Аятари был принят на службу князем Окудайра Масаацу, главой княжества Накацу на острове Кюсю. Он снова стал самураем – исполнил свой долг перед матерью, которая к этому времени потеряла всех остальных детей. По приказу князя Аятари вновь отправился в Нагасаки для учебы у художника-эмигранта Фэй Ханъюаня. После возвращения в Эдо весной 1756 г. он начал работу над своим первым и самым известным четырехтомным альбомом в стиле бундзинга – «Как рисует картины Канъёсай» (Канъёсай гафу, 1758–1760)[273]. Канъёсай – это один из множества псевдонимов Аятари, который буквально переводится как «Холодная листва». Впоследствии выходили и другие ксилографические альбомы Аятари, в которых ощутимо влияние китайских книг по теории и технике живописи[274]. Эти альбомы воспринимались как учебники для начинающих художников-любителей и пользовались большим успехом.
Наследие Аятари-художника невозможно охарактеризовать в коротком биографическом очерке, он оставил после себя и картины на шелке в стиле «цветы и птицы» (строго говоря, они не относятся к жанру бундзинга), и монохромные фантазийные пейзажи, и забавные картины животных и всевозможных обитателей моря, и множество традиционных для бундзинов картин со стихами хайку – своего рода визуализациями поэтических образов. Но самое главное то, что он воспитал множество последователей, не только прямых учеников в живописи и иных сферах творчества, но и тех, кому импонировал его стиль жизни и кто учился по его картинам и книгам. Выставка работ Аятари из различных музейных и частных коллекций, которая прошла в Токио весной 2022 г., задала новый импульс изучению живописи бундзинга и самого феномена любительских кружков единомышленников бундзинов[275]. Этих людей из разных сословий объединяли интересы: они собирались за чаем или саке, вместе рисовали, – например, на одной картине каждый изображал какие-нибудь фрукты, а в следующем туре – письменные принадлежности. Картины дополняли сложенными на месте стихами, обменивались рукописями и каллиграфическими свитками, демонстрировали друг другу редкие минералы и растения, предметы старины или иностранные диковинки вроде часов. Наследие Аятари, а также и Акинари, включает немало картин со стихами, созданных во время таких собраний.
В памяти современников образ Такэбэ Аятари спроецирован на пришедший из Китая идеал художника-творца, который сочетает различные виды искусства (живопись, поэзия, каллиграфия и вырезание печатей), видит целью творчества радость от самого творческого процесса, проходит «мириады дорог» и читает «мириады книг», осознает, что картины отражают душу художника. Кроме того, талантливые бундзины обычно представали в образе эксцентричных чудаков. Сборник «Продолжение биографий чудаков нашего времени» излагает не подтверждающуюся документами, но очень характерную историю пребывания Аятари на службе у князя Окудайра Масаацу:
«…Князь
