Николай Матвеевич повалился на подушку:
– Это сон…
– Подъём! – Газон схватил слесаря за плечо и резко дёрнул вверх, не позволив достичь вожделенной подушки. – Ты меня не узнал, что ли?
– Кто здесь?! – Столяров подскочил и, не обращая никакого внимания на опешившего дикаря, уставился в темноту. Губы его дрожали, тощее белое тело била крупная дрожь, впалая грудь ходила вверх-вниз со скоростью поршня. – Кто?
И только сейчас Шапка сообразил, что забыл отключить артефакт морока, и потому совершенно невидим для хозяина квартиры.
– Мля…
– Галлюцинации! – Слесарь метнулся в туалет.
– Да стой ты! – Газон с трудом не влетел в захлопнувшуюся перед носом дверь, выругался и мягко произнёс: – Это я, Сигизмунд Феоклистович Левый, твой друг.
– Откуда?
– Ты дверь забыл закрыть.
– Откуда ты здесь взялся?
– Дело важное.
– А ты правда есть?
– Могу дать пощупать.
– За что?
– За руку.
– Лучше за палец.
– Как?
– Я дверь приоткрою, а ты в щель палец сунешь.
– Делай.
Из-за двери послышался шумный выдох, после чего створка чуть приоткрылась, и дикарь медленно просунул в щель палец. За палец потрогали.
– Ну?
– Это ты?
– Мля, брателло, а кто же? – Газон нервно хохотнул. – Ты ваще меня напугал, в натуре. Я тебя бужу, а ты не будишься, я тебя бужу, а ты на меня смотришь и не видишь, мля…
– Мне показалось, что никого не было, – извиняющимся тоном произнёс Николай Матвеевич.
– Это всё коньяк, – убеждённо произнёс дикарь. – Лучше вискаря хлебни.
– Лучше я ничего хлебать не стану, – решил слесарь. И осведомился: – Ты чего тут?
– Документ про тебя нашёл, – перешёл к делу Шапка. – Из полиции, наверное, потому что целая папка лежит, а на ней твоя фамилия. Так что теперь полицейские про тебя забудут, а ты мне будешь должен за такое благодеяние, мля.
– Из какой полиции? – Хозяин квартиры пошире раскрыл дверь, несколько секунд таращился на лицевую обложку папки, которую дикарь выставил в щель, после чего хмыкнул: – Так то не про меня, друг мой, а про отца моего, про Матвея Дмитриевича Столярова, написано.
– Папаша твой тоже поднадзорным числился?
– Отец мой герой войны, между прочим, партизаном здесь был, едва под расстрел не угодил, а потом на фронт подался, два года себе прибавив, и до Берлина дошёл. А я… – Столяров махнул рукой. – Пошли на кухню. – И, усевшись за колченогий стол, поинтересовался: – Откуда она у тебя?
– На пустыре нашёл за музеем, – шмыгнул носом Газон. – Я там спать пристроился, а потом смотрю – папка. И фамилия твоя, как будто, я и вспомнил.
– Что вспомнил?
– Про тебя.
– А-а… – Слесарь перелистнул несколько страниц, посмотрел на фотографии, грустно улыбнулся: – Отец у меня настоящим героем был.
– Так давай за него выпьем, – с энтузиазмом предложил дикарь.
– Ты пей.
– За Ивана?
– За Матвея.
– Можно и так.
– Последнее интервью. – Николай Матвеевич добрался до пожелтевшей газетной вырезки. – Я тогда рядом сидел, когда отец его давал. Рассказывал, а мы слушали: я и корреспондент. Память…
– Мне папаша тоже много чего рассказывал, – не стал скрывать Газон. – Только всё больше за жизнь. В смысле, где как повернуться, куда рыпнуться, а когда затаиться.
– Отец ваш прагматиком был.
– Не, нормальным. – Газон снова приложился к «непалёной» бутылке. – Баб любил.
– А это что? – Столяров с удивлением вытащил из папки несколько скреплённых листов бумаги. – Копия допроса… «НКВД СССР»… Ого!
– Так, значит, папаша твой всё-таки поднадзорным был? – хохотнул Шапка.
– Не его допрос, – отрывисто ответил слесарь.
– А чей?
Читать Газон в общем-то умел, но не по ночам и не вверх ногами.
– Это протокол допроса Гюнтера Оттовича Лациньша, он при немцах местными полицаями командовал, а после войны его где-то в Пруссии отыскали, сюда привезли, да за зверства повесили.
– Это правильно, – одобрил Шапка. – За такое вешать надо.
– Смотри-ка, Лациньш сообщает, что немцы таки нашли клад графини.
– Немцы? – Газон застонал. – Немцы? Да кто они такие?
– Нашли, а потом… – Столяров вернулся к последнему интервью отца, несколько секунд скользил глазами по выцветшим строчкам на пожелтевшей от времени бумаге, после чего ошалело посмотрел на собутыльника и выдохнул: – Сигизмунд Феоклистович…
– Что?
– Сигизмунд Феоклистович! Родненький! – Николай Матвеевич выхватил из руки дикаря бутылку, сделал огромный глоток и закончил: – Я знаю, где клад графини!
Глава 6
«Наступление войск 4‑й армии началось 19 ноября и сразу стало иметь характер встречных боёв. Немецкие войска не только упорно оборонялись, но и сами контратаковали, в результате чего ни одна из оперативных групп поставленную задачу не выполнила: 65‑я стрелковая дивизия, основная действующая сила Восточной группы, атаковавшая Тихвин сначала с юго-востока, а затем с юга, сумела выйти в пригороды, где была остановлена. Южная оперативная группа была вынуждена прекратить наступление, едва достигнув Озёрска…»
Из доклада комиссара госбезопасности 3‑го ранга Меркулова Озёрский район, 1941 год, ноябрь– Тебя зовут Матвей Столяров.
– И что? – Подросток дёрнул плечом, но тут же скривился – тело отзывалось болью на любое движение.
– Ничего, – пожал узкими плечами Бруджа. – Просто показываю тебе, маленький чел, что я, крайне занятой и крайне важный офицер СС, знаю, как тебя, оборвыша, зовут. И в этом нет ничего удивительного, поскольку Чеширский сказал, что ты, скорее всего, партизанский связной, а Чеширский зря не скажет…
Послышался сдавленный, тут же «зажатый» вскрик. Короткий возглас, показавший дикое изумление юного Столярова.
– Ну чего вытаращился? – Вампир тихонько рассмеялся. – Неужели считал себя умнее всех? Напрасно. Чеширский – старый и жадный подлец, но далеко не дурак. Он прекрасно понял, для чего сын советского комиссара явился устраиваться в его мастерскую. Именно в его мастерскую… Решил отомстить? Понимаю, Матвей Дмитриевич, понимаю. Я знаю, что такое потерять отца.
– Я вас ненавижу, – с угрюмой злобой произнёс подросток.
– Знаю. Не бери в голову. – Пётр повертел в руке изящную бронзовую чернильницу, оставшуюся ещё с дореволюционных времён, и продолжил: – За тобой следили, мальчик, так что мы примерно знаем, где дислоцируется отряд. Не совсем точно, но знаем.
– Нет.
– Да. – Бруджа поставил чернильницу на место. – Но сейчас меня интересует другое, а именно: что ты позабыл в усадьбе?
Молчание.
– Зачем ты здесь?
Тишина.
Бруджа вздохнул. Он терпеть не мог «работать» с подростками. Высушивать любил – молодая кровь придавала вампиру больше сил, – а вот «работать» – нет. Подростков трудно запугать, они ещё не знают цену жизни и времени, не понимают, что можно потерять, всего лишь стиснув зубы и отказавшись отвечать на вопросы. Они упрямы и злы.
И иногда даже ему, кровососу, становилось их жаль.
– Посиди в сарае, мальчик, подумай о вечном. Знаешь что-нибудь вечное?
– Советская власть.
– Да, да… Конечно. Она… – Вампир вздохнул. – Завтра продолжим. Лациньш!
Столяров машинально вздрогнул, что вызвало лёгкую ухмылку масана. Лациньша, сынка его бывшего руководителя и нынешнего начальника полиции, в Озёрске боялись даже больше гестапо, и именно поэтому Бруджа сразу приблизил «ребёночка революции» и постоянно возил с собой, используя для самых грязных дел. Тех, от которых даже отпетые фашисты из СС отказывались.
– Лациньш! Парня пока в камеру!
И вышел из комнаты.
Щенка поймали под вечер. Он сдуру подобрался к самой усадьбе и попался обычным, патрулировавшим парк охранникам. И сглупил. Нужно было заныть, пустить слезу, рассказать, что пришёл в гости или за едой к знакомой, а пацан вместо этого попытался удрать, а когда его догнали – затеял драку. В общем, сам всё испортил.
Ну и ладно.
Всё равно несмышлёнышу грозил расстрел. Неделей раньше, неделей позже – какая разница?
– Где Свекаев?
Два рослых солдата подтащили к штандартенфюреру унылого русского.
– Вы поели?
– Яволь, – неуверенно ответил тот.
– Тогда займёмся делом. – Бруджа потёр руки. – Нужны хорошие новости, Свекаев, очень нужны.
В чёрном небе засверкала вышедшая из-за туч луна. Шумели росшие возле ограды липы, и тонкий луч по-военному узких фар грузовика освещал крыльцо.
