Темка бросился к стоявшему ближе всех Губенко и схватился за ружье.
— Не смей! — чуть не плача, кричал он. — Пусть он летает! Пусть летает!..
Губенко оттолкнул его и выстрелил.
Самолет развернулся и скрылся за деревьями.
Суббота сидел перед большой квадратной флягой с самогоном, подперев голову кулаком, когда в комнату вошел Зимин.
— Завтра мы уйдем с Тасей. Нам нужен проводник.
Суббота поднял голову.
— Торопишься, — усмехнулся он.
— Я сдержал свое слово. Теперь твоя очередь.
— Ты офицер, тебе положено слово держать…
— Ты дашь проводника! — сказал Зимин спокойно.
— Ишь ты, гонор-то, гонор… Сразу видать — порода. А я не верю тебе! Уйдешь из тайги? Навсегда? Не верю! Никто на свете по доброй своей воле от золота не уйдет!
— Да и тебе уходить надо, — по-прежнему спокойно сказал Зимин. — Недели не пройдет — придут они сюда.
— Придут — не уйдут! — стукнул кулаком Суббота. — А только мне уходить некуда. Я со своей земли никуда! Понял?
Он встал, тяжело надвинулся на Зимина.
— Ее у меня, — хриплым шепотом произнес он, — только что с жизнью отнимут. Моя это земля! Моя!
— Не твоя она, — сказал Зимин. — И не будет твоей!
— Будет! Отсюда выкурят — дальше подамся: тайга велика. И ты со мной. Мы теперь с тобой одной цепочкой связаны. Золотой!
Он толкнул дверь и вышел — на крыльце стоял Харитон.
— Тебе чего?!
— Велено передать: в Балабинск люди приехали. Экспедиция, — с трудом произнес он. — На Ардыбаш собираются.
Суббота оглянулся на Зимина. Тот усмехнулся, и Суббота задохнулся от гнева. Увидев стоявшего невдалеке Силантия, он крикнул ему:
— Силантий! Губенко ко мне! — и, снова обернувшись к Зимину, уже спокойно сказал: — Иди, Кирилл Петрович, опосля поговорим.
Зимин направлялся к загону, где его ждала Тася. У самых ворот его остановил Силантий.
— Ты! — в гневе обернулся Зимин. — Что ты всюду ходишь за мной?!
— Уходи, офицер! — не обращая внимания на окрик, сказал Силантий. — Суббота тебя отсюда живым не выпустит. Забирай Тасю и уходи.
— Куда идти?! Болота кругом! — с отчаянием выкрикнул Зимин.
— Дорогу покажу. Ход есть потайной, которым старики от солдат уходили. Темку забери, он проведет.
— С чего это ты обо мне заботишься? — подозрительно оглядел его Зимин.
— Должник я твой перед господом… да и ее благодари, — он кивнул на стоявшую невдалеке Тасю. — Помнишь, на руках ее по бревну нес? Мост я тогда спалил. Кабы не она — стрельнул. Ее пожалел… А может — бог удержал.
— Что-то не пойму я тебя, Силантий…
— А что понимать? Понимать-то нечего… Всю жизнь о богатстве мечтал. Золото! Глаза закрою и вижу — вот оно, рядом, только взять. Поблазнила жизнь, да не далась. Думалось: разбогатею — церковь построю, грехи замолю. Федора загубил, а зачем? Все равно счастья не добыл… Отец плоты гонял по Балабе, так его до сих пор только добром и поминают… Ладно, что уж там… Уходите.
— А ты? С нами? — спросила Тася.
— Мне туда, — он кивнул куда-то в сторону, — ходу нет.
Зимин, Тася и Темка медленно шли узким коридором, выбитым в гранитной толще горы, и фонари едва освещали скользкие, неровные стены, низко нависший каменный свод.
Но вот впереди появилась крохотная точечка света. Тася остановилась, схватила Темку за руку.
— Что это там? — спросил Зимин.
— Надо думать, пришли, — неуверенно сказал Темка. Они сделали еще несколько шагов. Световая точка превратилась в расплывчатое пятнышко.
— Ну, — сказал Темка облегченно, — и впрямь дошли.
Светлое пятно все приближалось, становилось больше, пока они наконец не убедились, что добрались до выхода из тоннеля.
Под ногами захлюпала вода, сверху капало, но они ничего этого не замечали, только пошли быстрее туда, откуда веяло свежим воздухом. Впереди раскачивалась ветка ольхи, как бы приветствуя их.
Они вышли среди густого ольшаника, покрывавшего отлогий склон. Снаружи шел дождь и одновременно светило солнце. Отвыкшая от дневного света Тася долго стояла с закрытыми глазами, щурилась от яркого, до боли непривычного света. Когда она наконец обрела способность различать окружающий мир, она увидела небольшую поляну, посреди которой стояла приземистая охотничья избушка, окруженная невысоким плетнем.
— Что это? — спросил Зимин.
— Богачевское зимовье, — ответил Темка.
— А как сюда добираться, знаешь?
— Бог поможет, — сказал Темка.
— Бог? — Зимин задумчиво покачал головой.
Рогов открыл глаза и поморщился от боли в ноге. Он не понимал, ни где он, ни что с ним случилось. Вверху неторопливо покачивались мокрые после дождя верхушки деревьев, одиноко высвистывала простенькую, все время повторяющуюся мелодию незнакомая птица. Рогов приподнялся и увидел аэроплан, искалеченный, с поломанным крылом, лежащий на земле, летчика, придавленного обломками. Он поднялся и, прихрамывая, подошел к нему. Летчик лежал с широко раскрытыми глазами, неподвижно, казалось, удивленно смотревшими в небо.
Рогов обвел глазами место катастрофы и вздрогнул, увидев неожиданно появившегося из-за кустов мальчика.
— Темка? — шепотом, неуверенно произнес Рогов.
Темка вышел из тени и сделал несколько шагов. Он смотрел не на Рогова. Он был поглощен, подавлен видом разбитого, лежащего в обломках аэроплана. Еще вчера видел он его летящим в голубом небе, а сейчас его обломки валялись на земле. И летчик, которого он представлял богатырем, почти волшебником, так же беспомощно лежал на мокрой траве. По лицу мальчика текли слезы. Он не подозревал, что плачет, он все смотрел и смотрел на летчика, на обломки аэроплана.
Потом подошел к летчику, опустился на колени, закрыл ему глаза и перекрестил.
В охотничьей избушке, на грубо сколоченной скамье, в луче света из крохотного окошка, прорезавшем сумрачное, неуютное жилье, сидела Тася. Сидела усталая, опустив руки на колени, разглядывая самодельный стол, деревянную миску с крупной, почти черной солью, запыленную бутыль не то с самогоном, не то с керосином.
Зимин стоял в дверях и курил.
Скрипнула дверь, и вошел Темка. За ним в дверях показался Рогов. В руке он держал планшет погибшего летчика.
Зимин смотрел на Рогова испуганно, как на привидение. Рогов слабо улыбнулся Тасе и опустился на скамью. Некоторое время он сидел молча, от усталости закрыв глаза, потом поглядел на Зимина и сказал:
— А вы, Зимин… вы негодяй.
Зимин вспыхнул.
— Извольте объясниться! — сказал он, сдерживаясь.
