“Пусть прочитает меня, кто мысли древних хочет постигнуть, Тот, кто поймет меня, грубость отбросит навек”.
Ги пришлось уступить. Его наставник Одон Музыкант весьма почитал Алкуина - знаменитого просветителя времен императора Карла, Ги же буквально преклонялся перед зрелой мудростью этого молодого монаха. Эмма сейчас же заинтересовалась - почему Одона прозвали Музыкантом. Глаза юноши вспыхнули, и он с увлечением принялся повествовать о любимом учителе.
Так они сидели у воды, болтая, юные и прекрасные, как духи леса. Высоко в небе плыла огромная луна. В прозрачном воздухе неподвижно стыли черные листья. Здесь, на открытом берегу, было светло почти как днем, и легкая рябь, волновавшая гладкие воды заводи, отбрасывала лучистые блики на лица молодых людей. Деревья стояли, словно вслушиваясь в тайну ночи. К завораживающему пению цикад и сверчков примешивалась божественная трель соловья. Где-то одиноко прокричала сова, плеснула рыба. От заводи пахло свежей водой, в воздухе, кружа голову, витали ароматы мяты, ландышем и цветущего шиповника. Им было хорошо и легко вдвоем.
На противоположном берегу, в тени деревьев, неподвижно застыла тень Эврара Меченого. Затаившись, как зверь в засаде, он не сводил с них глаз. Эврар недоумевал. Он-то решил, что они пришли сюда валяться в траве, а вместо этого… Алкуин, Боэций, Андромаха и Гектор, Одон Музыкант и его коллекция инструментов… Ну, ладно, Ги - простофиля, монаший выкормыш. Но девка-то… Потащила парня в кусты, чтобы болтать с ним о вещах, о которых надлежит вести разговоры лишь в базиликах да скрипториях монастырей. Того и гляди после венчания оба дадут обет безбрачия. Эврар усмехнулся в усы. Окажись он на месте Ги в лесу, один на один с обрученной невестой, уж он бы расстарался первым протоптать тропинку к ее лону. Хотя бы для того, чтобы удостовериться, что там не побывал до него другой. Впрочем, Эврар был убежден, что Эмма Птичка - девственна. Девственниц он мог отличить с первого взгляда, научился распознавать их, еще когда врывался в мирные селения в годы бурной молодости и сам выбирал себе пленниц. Эта Птичка, несмотря на все ее легкомыслие и вольное обращение с парнями, вела себя не как женщина, познавшая мужчину, а скорей, как молодой хищник, который только пробует свои силы в охоте. Тронет лапой - отпрянет.
Голос Эммы далеко разносился над водой:
- Дафнис и Хлоя простыми сервами-пастухами бродили со стадами коз и овец среди пастбищ и в лесах, а любили друг друга куда благородней, чем иные вельможи в палатах. Сами боги помогали им.
- Ты не должна так восхищаться языческими сказками, - негромко, но упрямо повторил Ги. - Отцы церкви почитают это вредной чепухой.
- Ты говоришь, как отец Тилпин. Знай на память “Отче наш”, умей прочесть страницу Библии - и это все. Отец Тилпин чуть не поколотил меня, когда застал за чтением книги Лонга, даже грозился больше не пускать в книгохранилище. Но зачем он обучил меня читать, если не дает книг?
Она добавила еще что-то по латыни, и юноша ответил ей на том же языке. Эврар, знавший лишь вульгарную латынь, почти не понимал их. К тому же их болтовня его раздражала. Сейчас он обдумывал, каким образом увезти девушку. Теперь он опять стал склоняться к мысли, что лучшего случая, чем этой ночью, может и не представиться. Выйти из кустов, ударом секиры уложить Ги, а Эмму связать и унести к конюшням. Его конь достаточно силен, чтобы поднять обоих. Одно плохо - таскаясь за парочкой по ночному лесу, он не приметил дорогу обратно. А эта Птичка бог весть как далеко увела их от аббатства. Эврар же не любил полагаться на случай, и перспектива проблуждать до утра в лесу его не больно-то прельщала. Что ж, видимо, надо таиться, пока эти дети, жених и невеста, не отправятся назад, в Гиларий. Лишь тогда он сможет сориентироваться и сделать свое дело. Да, видимо, так и следует поступить.
Голос девушки прервал его размышления. С изумлением он понял, что Эмма уговаривает Ги спеть. Тот сначала отказывался, потом негромко, не повышая голоса, повел:
В Андегавах есть аббат прославленный,
Имя носит средь людей он первое.
Говорят, он славен винопитием
Всех превыше акдегавских жителей.
Эйа, эйа, эйа, славу,
Эйа, славу поем мы Бахусу!
Голос у Ги был не блестящий, но Эмму, видимо, больше интересовало содержание песни. Она какое-то время, онемев, глядела на своего щепетильного жениха и вдруг расхохоталась. Ги тоже засмеялся, но Эмма, сквозь смех, настаивала, и он продолжал:
Пить любил он, не смущаясь временем:
Дня и ночи ни одной не минется,
Чтоб, упившись влагой, не качался он,
Яко дерево, ветрами колеблемо.
Эйа, эйа, эйа, славу,
Эйа, славу поем мы Бахусу!
Эмма повалилась на песок, не в силах остановиться. Наблюдавший за ними Эврар хмыкнул. Всего несколько минут назад этот парень уличал девушку в пристрастии к языческой литературе, а теперь сам поет одну из самых похабных песенок вавассоров своего отца. Святоша! Истинно сказано - эта девка согнет его, куда пожелает, если, разумеется, графский сынок переживет эту ночь. Эврар почесал висок древком секиры.
У ручья захлебывалась смехом Эмма. Ги негромко напевал:
Он и кубками не брезгует, и чашами,
Но чтоб выпить с полным удовольствием,
Он горшками цедит и кувшинами,
А из оных - наивеличайшими…
Юноша умолк. Смех оставил его. Эмма лежала на песке, раскинув руки, и все еще вздрагивала от хохота. Он видел ее лицо в лунном сиянии, светлую, как цветы жимолости, кожу горла, трепещущую грудь, прикрытую белой холстиной, крохотные ножки в ременных сандалиях. У Ги перехватило дыхание. Эта ночь, он сам, будто полоумный, распевающий полные скверны куплеты, тело девушки, доверчиво простершейся на песке… Внезапно острое смущение охватило его, и Ги почел за лучшее, чтобы избежать соблазна, встать и отойти прочь. Но не смог. Все, что было сказано наставниками о греховности плотской любви, казалось неуместным в древнем лесу галльских богов. К тому же эта смеющаяся нимфа, эта чарующая его волшебница принадлежит ему по христианскому закону. Она его невеста… Он придвинулся ближе и склонился над Эммой. Лицо его стало мучительно серьезным, и под пристальным взглядом Ги Эмма застыла, все еще тяжело дыша.
- Эмма…
Теперь она тоже смотрела на него. Ее руки были вольно раскинуты, холмики грудей поднимались и опускались в такт дыханию, разметавшиеся волосы напоминали золотисто-розовые водоросли, мерцающие в свете луны. В темных, широко открытых глазах отражались лунные блики. Ги почувствовал ее дыхание на своем лице, и уже не понимая, что делает, коснулся губами ее губ. Его никто не учил этому, но сама природа влекла его к девушке. И ее губы… Они были нежными, сухими и сладкими. Он коснулся их слегка, как если бы целовал хрупкий цветок или приникал к святыне.
