Удастся ли благополучно приблизиться к ней и спустить шлюпку при бушующем море?
Ведь шквал до предела затруднил управление парусами. На руль тоже рассчитывать не приходилось, ибо его поворотам флагманский корабль поддавался плохо. Кроме того, в акватории Ялты, изученной командором за три месяца пребывания здесь досконально, было весьма опасное место. К западу от селения скалы отвесно спускались в море и образовывали длинную подводную гряду и обширную мель. Посадить «Хотин» на камни из-за какого-то татарина — едва ли этот поступок одобрит командующий Азовской флотилией адмирал Сенявин и даже сама императрица…
Рослая фигура капитана бригадирского ранга в коричневом кожаном плаще с капюшоном, замерла на открытой палубе юта, у перил, обращенных к квартер-деку. Солнце, внезапно появлявшееся среди низких, рванных туч, гонимых по небу ветром, освещало ее, и капли воды сверкали на складках тонкой хромовой кожи, как алмазы. Редкие солнечные лучи скользили и по палубе корабля.
С юта она хорошо просматривалась. Зарифленные, то есть уменьшенные паруса на грот— и фок-мачте, носовая надстройка с трубой камбуза и колоколом для пробития склянок, судовых показателей времени, бушприт, несущий один кливер, и дальше — море, темно-сине-зеленое, с волнами, вздымающимися на высоту дома, плещущими белой пеной, уходящими за горизонт.
Вахтенный офицер лейтенант Савва Мордвинов в кожаном плаще на шканцах, рулевой, припавшей к штурвальному колесу, матросы парусной вахты, сгрудившиеся у грот-мачты и одетые в одинаковые куртки из лосины желтоватого цвета, — все глядели на Козлянинова и ждали его решения. Каким бы оно ни было, экипаж исполнит волю командира, а далее — Бог ему судья. Впрочем, часто отвечать капитанам приходилось и перед обычным, императорским морским судом в Кронштадте.
Старичок «Хотин» тоже как бы пребывал в ожидании. Идя фактически против ветра, он со скрипом, очень медленно переваливался с волны на волну и раскачивался, как пьяный. Он смело подставлял свои крашеные черно-белые бока под кипящие водопады, затем, резко задрав нос, сбрасывал их с палубы лишь для того, чтобы в следующую минуту бурные потоки обрушились на его корму, прошумели по ней и через шпигаты — специальные отверстия в фальшбортах — схлынули обратно.
Козлянинов вздохнул, расправил плечи и приложил медный рупор к губам:
— Поворот фордевинд!
Бывалые моряки отлично поняли смысл этого приказа. Командор предпринял отчаянный ход. Он решил развернуть корабль на 180 градусов и поставить его в фордевинд, то есть прямо под ветер, дующий с севера. Тогда огромная сила наполнит даже зарифленные паруса и понесет «Хотин» по верхушкам волн, опережая их удары. Вода перестанет так сильно заливать нос и корму. Качка, естественно, заметно уменьшится. Правда, двигаться парусник начнет не вдоль побережья, а несколько в сторону от него. Да и вахтенным придется быть начеку каждую минуту.
На поворот ушло около получаса. Раза два волна укладывала флагманский корабль чуть ли не на бок, но он упрямо поднимался. Козлянинов, вцепившись в перила и широко расставив ноги, удерживался на юте и добрым словом поминал воронежских судостроителей, коротояцкие дубы и сосновый бор у излучины реки Осередь. Мачты, сделанные из высоких его деревьев, гнулись, но не ломались. Дубовые шпангоуты дружно противостояли натиску шторма.
Наконец, рискованный маневр, блестяще осуществленный командой корабля, завершился.
«Хотин» встал код ветер и помчался, как сумасшедший, лишь изредка зарываясь носом и черпая бортами. Волны, точно стая злобных чудовищ, гнались за ним, грозя обрушиться на корму и задавить трехмачтовик небывалой своей тяжестью. Но он убегал от них, развивая максимальную для него скорость — 14 узлов. Шторм стонал и ревел, а люди на палубе, держась за дополнительные канаты, натянутые там для их безопасности между двумя бортами, гордо взирали на сине-зеленые валы, беснующиеся рядом…
Аржанова почувствовала некоторое облегчение. Изнурительная бортовая качка почти прекратилась, килевая заметно ослабела. Глафира смогла добраться до гардеробной и принести оттуда флягу родниковой воды и кусок пшеничной лепешки с козьим сыром. Запах пищи вызвал у Анастасии новый приступ рвоты. Она только выпила воду и сказала горничной, что на ужин в кают-компанию сегодня не пойдет.
Отсутствие прекрасной дамы удручающе подействовало на корабельных служителей обер-офицерского ранга. Они уже привыкли к обществу русской путешественницы и давно отказались от обычных военно-морских шуток и розыгрышей. Мореходы отдавали должное ее живому характеру. Вдова подполковника умела находить интересные темы для общей беседы, быть веселой и остроумной и одинаково приветливой с каждым участником застолья.
Потому утром первым ей нанес визит свободный от вахт судовой врач. Он проверил у Аржановой пульс и выразил готовность при помощи стетоскопа прослушать ее сердце и легкие. Конечно, Анастасия отказалась от этой услуги. Усевшись в кресло около койки, доктор поведал ей, что 95 процентов жителей Земли подвержены «морской болезни», что женщины, как правило, больше мужчин страдают от качки, что причины недомогания медициной до конца не изучены. Лично он полагает, будто дело здесь в нарушении деятельности внутренних органов человека и в несовершенстве его вестибулярного аппарата. Лекарь передал Глафире склянку с раствором брома (бромисто-водородный гиосцин), рекомендовал принимать лекарство два раза в день, пожелал скорейшего выздоровления и удалился.
Следующим посетителем стал лейтенант Савва Мордвинов, чему Аржанова удивилась. В кают-компании он мало обращал на нее внимания и всегда отмалчивался. Тут лейтенант, лет сорока отроду, большой и грузный, протиснулся в дверь и с медвежьей грацией отвесил поклон. Глафира тотчас усадила его в кресло во избежание дальнейших передвижений Мордвинова по каюте, могущих причинить ущерб адмиральской обстановке.
Прежде всего лейтенант сообщил важную информацию. Оказывается, шторм имеет обыкновение продолжаться определенное количество времени, связанное с цифрой «3». Если он не завершится в одни сутки, то будет бушевать три дня. Если море опять не успокоится, то надо ждать шестой день. Если в шесть суток стихия не укладывается, то лишь девятый день дает облегчение. Аржанова опечалилась. «Хотин» штормовал всего вторые сутки. Следовательно, сему безобразию конца не будет по крайней мере еще двадцать четыре часа.
Мордвинов сказал, что он, как человек, проведший на кораблях большую часть жизни, сейчас поделится с ней прекрасным средством от «морской болезни». Лейтенант достал из внутреннего кармана белого каштана изящную серебряную бутылочку-флакон емкостью примерно в 250 граммов, отвинтил на ней крышку и вручил вдове подполковника.
