Огромный и совсем голый!
Готовый к любви и совсем голый!
Ей следовало бояться не гнева, а его безумной, дикой страсти.
Голова ее закружилась, когда она попыталась осознать происходящее. Он напугал ее, надо признаться честно. Но сейчас она видела его и понимала, что он прежде всего мужчина. У него и в мыслях не было ничего, кроме брачной ночи.
По правде говоря, он был не совсем обычным мужчиной. И, похоже, слегка не в своем уме. Но она уже бывала замужем. Так что чего ей бояться? Это просто акт, довольно короткий, вполне терпимый и приносящий удовольствие только мужчине.
Все ее тело сжалось, когда она более внимательно разглядела Хью. Должно быть, он все это время, пока она здесь дрожала в страхе за свою участь, стоял голый под дождем. На нем не осталось ни пятнышка грязи. Светлые волосы его потемнели от воды и казались почти черными в неверных отблесках свечи. Капли воды сползали по его щекам, заросшим однодневной щетиной. Самые мелкие бисерные брызги задержались на волосах, покрывающих его руки. Капли висели на жесткой темной поросли на груди, ручьями стекая мимо пупка на…
И кого же это она пыталась дурачить?! На самом деле она любила эту сторону замужества. И с Робином ей часто бывало хорошо. Единственное, в сущности, чего ей не хватало в монастыре. Но не хватало ей этого столько времени, что она и не пыталась вспомнить, сколько именно.
— Сними же и с себя одежду!
Это прозвучало не как просьба, а скорее как требование. Грубость в его голосе выдавала его неутихающее раздражение. И она не понимала, что же мешает ему наконец успокоиться? Разве теперь все происходит не по его желанию?
— Мой оруженосец помог раздеться мне. Я могу помочь тебе? — спросил он, но ответа явно не ждал.
Хью сделал два широких шага к ней, но она, спотыкаясь, попятилась.
— Ты в такой ярости! — воскликнула она, как будто эти слова могли послужить ей защитой.
— Да, конечно! — Она давно потеряла головной убор, подаренный монахинями, так что он сразу принялся за ее платье, стаскивая его прямо с плеч, разрывая шнуровку и позволяя одежде падать на пол. — Я чуть не убил тебя сегодня. — Он отступил назад и гневно уставился на нее. Потом вдруг улыбнулся. — Ты же вся промокла до костей, как я не подумал об этом раньше!
Она глянула на себя. Белая льняная рубашка, только и оставшаяся на ней, и раньше была почти прозрачной. Теперь, мокрая, прилипшая к телу, она выделяла каждый его изгиб, каждую ямочку. Ее соски, сморщившись от холода, торчали навстречу ему, как две распутницы, требующие ласк. Влажная ткань прильнула к ложбинке между бедрами, и бугорок темных волос словно боролся за то, чтобы высвободиться из этой западни. Не подчиняющееся более ее воле, тело говорило своим языком. И все было настолько ясно, что он понимал каждое его послание.
— Не твоя вина, что я убежала и что все так получилось. — Она совершенно смутилась под его любующимся взглядом. Невозможно было говорить ни о чем, да и о чем тут, Боже мой, говорить?
— Я сам дал тебе возможность уйти. — Протянув руки, он прикрыл ими ее груди, заполнившие его ладони. Указательные пальцы поглаживали самые кончики сосков, создавая сладкое ощущение тепла.
— Ты замерзла?
— Не совсем. — Слова застревали во рту, она прятала глаза и просто не знала, куда деваться.
Он разразился довольным смехом. Впервые она услышала из его уст такой простой звук радости.
— Ты дрожишь, и губы у тебя посинели.
Протянув руку вниз, он взялся за подол ее рубашки. Проводя кончиками пальцев по ее коже, он стал поднимать его. Глаза Хью светились неистовым удовольствием и незнакомым ей доселе безумством. Ему нравилось заставлять ее чувствовать себя неловко, ему нравилось вот так медленно раздевать ее. Она закрыла глаза, чтобы не видеть того, что он делает.
Разве это могло помочь? Она и так угадывала каждое его движение. Его прикосновения заставили ее сжаться, когда его рука заскользила по ее ноге, потом по бедру, потом по талии. Столь же осязаемым был и его взгляд. Он ощупывал все обнаженные части ее тела, наслаждался, и теперь она, вконец потерявшись, дрожала — то ли от холода, то ли от смущения.
Неожиданно обеими руками он резко стащил с нее рубашку через голову. Глаза ее широко раскрылись, когда он снова взял в ладони обе ее груди.
— Только взгляни. Они такие красивые, и они мои.
От такого знакомого проявления его собственничества с ее губ сорвалось приглушенное восклицание, полное радостного изумления:
— Ты уже говорил так!
— Когда? — спросил он, совершенно пораженный.
— Когда ты был болен. Ты схватил меня и сказал: «Моя».
Запрокинув голову, он громко расхохотался.
— Я? В самом деле?! — От жара его возбужденного тела влага на нем быстро испарялась. — Если ты собиралась убежать от меня, тебе следовало сделать это еще тогда. — Он упал перед ней на колени.
Она попыталась отскочить в сторону. Хью поймал ее одной рукой, обнимая чуть ниже талии. Успокаивающим тоном он проговорил:
— Я как раз собирался снять с тебя твои чулки.
Ее чулки. Единственное, что осталось.
— Не думаю, что я могу это сделать.
— Можешь, — поторопила она.
Хью удивленно взглянул на нее. Эдлин тут же мысленно обругала то недостойное нетерпение, которое и заставило ее открыть ему свои желания. Ее бросило в краску — все бесполезно. Сжимая ноги, нельзя уменьшить свое смущение, и нельзя этого сделать, уставившись в пространство у него над головой, делая вид, что ничего не происходит. Он изучал ее и, вероятно, заметил каждый из ее изъянов. В конце концов, ей давно уже не пятнадцать.
Он неожиданно произнес то же самое, но совсем другим тоном:
— Тебе давно уже не пятнадцать, правда? Ты совсем не похожа на ту костлявую маленькую девчушку, которая преследовала меня повсюду. Теперь ты стала женщиной.
Она не ответила. Просто не знала, что сказать.
— Хорошо. Ты собираешься дать мне то, чего я хочу? Можешь назвать это справедливо выплаченным долгом.
Он сказал это очень неприятно, по-деловому. Эдлин задумалась, как бы вернуть его к прежнему тону, который нравился ей значительно больше.
Он немного отодвинулся и сел на пятки. Обеими руками, которыми он удерживал ее, он с силой раздвинул ей ноги и, прежде чем она поняла его намерения, попробовал ее на вкус.
— Хью! — Она выкрикнула его имя так, словно звала на помощь всех святых, и тут же попыталась отступить назад. Он держал ее крепко и использовал ее яростную, но бесполезную попытку, чтобы еще шире расставить ее ноги.
— У тебя такой же вкус, какой я запомнил, — сказал он, глядя на нее снизу вверх, но не стремясь встретиться с нею взглядом. — В ту ночь, когда ты дала мне свое волшебное питье.
