меньше он их читает, тем для него же спокойнее.
— Мэй, ничего, если отвлеку? — торопливо говорю я. — У меня тут носок связали, и мне как-то не по себе. Да еще и Зург!.. Ты так, случайно, не чувствуешь, из этой корзинки не разит какими-нибудь нехорошими эманациями?
И я аккуратно ставлю корзинку на стол рядом с магом и толстым фолиантом, который он изучает. Мэйлин закрывает книгу — про истинность, разумеется! — ерошит волосы, некоторое время рассматривает корзинку и успокаивающе улыбается:
— Все в порядке. Ничего особенно злобного или враждебного. Просто жажда мести, как и в тот раз. От этой флуктуации, которую мне никак не дают развоплотить, эманации гораздо агрессивнее.
С этими словами он снимает крышку, и из корзинки вылезает нечто, весьма отдаленно напоминающее толстую оранжевую змею, к которой приделали глазки и огромную зубастую пасть.
Мда. Вяжет загадочный помощник Ворна хорошо, ничего не скажешь. Но где он нашел зубы? Или они сами выросли, от повышенной мстительности?
— Клубочек? — осторожно спрашиваю я, протягивая руку. — Ты в порядке?
— Да… да… — пищит фамильяр и подползает мне под руку, чтобы погладиться.
Отлично! Клубочек-Носочек в порядке и готов к контакту! Надо срочно его допросить.
— Так! Клубочек, постарайся рассказать, кто тебя размотал! Это очень важно. Вполне возможно, что это поможет найти убийцу.
Обещать не могу, потому что зная «чудесный» характер покойной Мымры и покойного же Горма, врагов у них может быть несколько. Но мало ли чего.
— Белая… страшная… — пищит бывший Клубочек. — Белая! Сказала… сказала…
Обхватываю руками виски. Мало того, что голос у возрожденного носка писклявый, да еще и мне никак не удается избавиться от непрошенных ассоциаций с книгами Иоанны Хмелевской. Был у нее там персонаж, Белая глиста…
— Мэй, ты понимаешь, что он имеет в виду? — собравшись с мыслями, обращаюсь к экзорцисту.
— Белая… страшная… кричала…
Мэй всматривается в оранжевый носок. Видимо, эманации считывает:
— Он боится, — тихо говорит экзорцист. — Сначала он просто хотел отомстить, а теперь боится и ненавидит.
— Сказала, — пищит носок. — Сказала, страшная…
Ну, и чего она там сказала?
Допрашиваем носок вместе с Мэем. После получасового обсуждения выясняется, что мой фамильяр, в отличие от погибшего брата, мистера Носка, имел привычку подслушивать молча.
И вот однажды он подслушал чужой разговор. Госпожа Галгалея обсуждала проявившуюся у девицы метку истинности.
«Совершенно точно. Все признаки совпадают. Уж я-то на этом собаку съела».
«Это несправедливо. У кого-то истинный — дракон благородных кровей, а у кого-то — гоблин», — сказала девица.
«Радуйся, что об этом никто не знает», — ответила ректорская жена. — «Пока не знает».
Больше они ни о чем не говорили. Клубочек подождал, когда цокот каблучков стихнет вдали, и пополз рассказывать хозяину… но чьи-то руки вдруг схватили его и силой закрыли рот.
Очнулся он уже бессловесным куском пряжи.
Мы с Мэйлином с недоумением смотрим друг на друга, а потом я наклоняюсь, чтобы погладить Клубочек-Носочек.
— Ты молодец. Мы обязательно найдем их и отомстим.
— Что дальше? — нетерпеливо говорит Мэй. — Может, устроим носку опознание? Соберем всех блондинок Академии, и студенток, и преподавателей, и пусть покажет ту, которую надо?..
Так, идея, конечно, хорошая, но…
— Нет. Не нужно.
Я внезапно понимаю, что картинка почти сложилась.
Кого могла шантажировать Галка? Причем тут истинность, фамильяры, драконы, кошки и магия? Кому было выгодно убить гоблина-библиотекаря и заставить замолчать его фамильяров-носков?
Кажется, мне нужно срочно навестить ректора, а потом — еще кое-кого, мелькающего в Академии СУМРАК слишком часто!
Но сначала…
— Мэй, ты не знаешь, гоблины умирают, если убить их истинную?
Глава 35
Я вспоминаю этот вопрос на следующий день, сидя в засаде в библиотеке.
Вопрос — и ответ слегка удивленного такой постановкой задачи экзорциста:
«Мэй, ты не знаешь, гоблины умирают, если убить их истинную?»
«Не умирают. Такое бывает, например, у дроу, но не у гоблинов. А что?».
Тогда я схватила мага за руку, подхватила корзинку с Клубочком-Носочком, и потащила их… но не к ректору, а к Мадлен Шантиль. По пути я как раз успела путано рассказать, что все это завязано на истинности, и если бы Мэй ответил, что после смерти истинной гоблин умирает, мы сейчас бежали бы к ректору арестовывать Зурга Камнегрыза. Это означало бы, что именно он вступил в сговор с размотавшей носок блондинкой, чтобы убить Галку и Горма Странцелиста только для того, чтобы защитить истинную от огласки.
Мэю, конечно, ничего не ясно. Он говорит, что эта версия «притянута за уши», но я и отрицаю.
Потому, что истинные гоблинов не умирают, а, значит, это — не Зург.
И вот сейчас, в выходной день, мы сидим в засаде в библиотеке: я, обеспечивающий магическую поддержку Мэй, слегка шокированный новостями Урлах-Тор и специально приглашенный следователь из Ионеля, чье имя я так и не удосужилась выучить. Не до этого как-то было, он был слишком занят Мымрой, а я — тем, чтобы мне не прилетело за неофициальное расследование от представителей официального.
Мы спряталась между стеллажами и прикрылись маскировочным заклинанием, а за столом покойного Горма Странцелиста сидит наша очаровательная приманка — Мадлен Шантиль.
Надо сказать, она далеко не сразу согласилась поучаствовать в нашем плане. Мне даже пришлось выставить любопытного экзорциста за дверь и предъявить девушке такие неоспоримые вещественные доказательства моей версии как говорящий носок и список с кошками дроу. А еще применить запрещенный прием: спросить про измену Брама и предложить ей заполучить неоспоримые доказательства его невиновности.
«Но я ведь своими глазами видела, как…».
«Ты видела, как они лежали, обнявшись, но это еще ничего не значит. Никто не может быть в двух местах одновременно, Мадлен».
Кажется, она до сих пор не верит до конца в мою «гениальную версию», но все равно терпеливо ждет.
Негромко скрипит дверь.
Мэй ее специально заговаривал десять минут, чтобы скрипела. А то Зург Камнегрыз слишком хорошо справляется со своим обязанностями коменданта, и почти все двери в Академии открываются бесшумно.
Минута, две… та, кто за дверью, кажется, колеблется. А, может, настраивается.
А потом я невольно задерживаю дыхание, услышав шаги.
— Что ты хотела, Мадлен? — голос Лизель Деверо, той самой «роковой разматывательницы носка», звучит визгливо. — Что за нелепые записки? Зачем ты меня сюда позвала?
Жаль, нельзя посмотреть на лицо Деверо — нас нельзя высовываться из-за полок, нас не должны видеть. Чары скрытности, которые наложил Мэй, не слишком стабильные, а классическая невидимость не работает на такую толпу.
— Лизель, я… меня отправили сюда прибраться, в наказание… — звенит голос Мадлен. — И я…
