в жены, — заявил, улыбаясь Маркелов. — И никаких проблем, тогда её без звука пропишут.
— Костя, ну, что ты глупости говоришь, — разозлилась мама. — Девке шестнадцать лет, ей десятый класс оканчивать, а ты рад её замуж сплавить.
Их в ЗАГСе без справки о беременности не распишут. — привела она еще один аргумент.
Маркелов пренебрежительно махнул рукой.
-Справка ерунда, у меня знакомых докторов хватает.
— Ну, ты и дурак, — вконец рассердилась мама. — Ты подумай о дочери, ей же еще в школе учиться. Там же все узнают, представляешь, какой скандал начнется?
В общем, разговор ничем конкретно у нас не закончился. Тем более что мне совсем не улыбалось получить в паспорт штамп о регистрации брака в восемнадцать лет. А Костю в какой-то мере можно было понять.
Катя у него была еще тот фикус, и, похоже, вполне могла кое-кого принести родителю в подоле и без моей помощи.
Так, что, выдав её замуж, он избавлял себя от кучи возможных проблем и устраивал ее будущее. Заботливый родитель.
Интермедия.
-Владимир Петрович, у меня к вам небольшая просьба, — обратился Константин Маркелов к первому секретарю обкома партии КАССР. Черная Волга, шурша колесами, летела по шоссе, направляясь в Шуйскую Чупу, где располагались обкомовские дачи.
Сам первый секретарь сидел рядом, откинувшись на спинку кресла и, полузакрыв глаза, мурлыкал марш авиаторов.
— Ну, что ты хотел, Костя, — благодушно спросил он своего водителя.
— Понимаете, мой пасынок поступил в институт в Ленинграде, и собирается там жить.
-Ну, так в чем проблема, помочь ему там с жильем? Вряд ли у меня это получится. С Ленинградом все сложно.
-Да, нет, все проще, Владимир Петрович ему придется выписаться из квартиры в Петрозаводске, а он прописан там один, понимаете?
— Понимаю, — мужчина повернулся к водителю, подмигнул и спросил. — Хотите оставить квартиру за собой?
— В общем, да, — признался Маркелов.
— Ну, что же, особых препятствий не вижу, кого планируете прописать?
— Жену, наверно, — неуверенно сказал Маркелов. — Дочери шестнадцать лет, её пропишешь, потом греха не оберешься.
— Понятно, ты мне оставь все данные, я референту это дело поручу, он свяжется с начальником городской паспортной службы, Ты потом к Михаилу Семеновичу подойди, он тебе растолкует, куда и к кому обращаться.
Через два дня после нашего разговора ко мне вечером заехал Костя и с победным видом сообщил.
— Давай, пиши согласие на прописку к себе матери, и пошустрей, я тороплюсь.
— Получилось, что ли, — спросил я, недоверчиво.
-У меня, да не получится! — горделиво заявил Маркелов. — Я, между прочим, на неплохом счету у начальства.
Тем не менее, выкладывать, как ему удалось пробить это дело, он не стал. Ну, а меня это интересовало постольку поскольку. Главное, дело было сделано и мне можно было спокойно выписываться.
Глава 19
Август прошел незаметно. За две недели до отъезда я уволился из больничной аптеки. В отделе кадров, получая трудовую книжку, первым делом удостоверился, что запись в ней сформулирована правильно. То есть, уволен с работы в связи с учебой. На отвальной услышал о себе много добрых слов и пожеланий — после окончания института придти обратно на работу уже в должности провизора.
Я естественно дал такое обещание, но все мы понимали, что данное событие маловероятно.
Жил я в своей квартире уже на птичьих правах так, как в паспорте уже стоял штамп о выписке и между страниц хранился листок убытия, в котором значился город Ленинград.
Перед отъездом, я сделал капитальную уборку, прощаясь с гарнитуром из карельской березы и прочими прибамбасами.
И хотя я понимал, что в новой квартире могу все сделать не хуже, все равно было грустно. Отнес ключи маме, но дубликаты оставил себе. После чего отправился на вокзал.
Ленинград в последних числах августа встретил меня мелким моросящим дождем и ничуть этим не удивил.
Сразу с вокзала я налегке отправился к Якову Коэну. Ему позвонил вчера вечером, так, что тот сегодня дожидался меня в полной боевой готовности, чтобы вместе отправиться в паспортный стол.
Женщина, принимавшая документы не задала ни одного лишнего вопроса, лишь сообщила дату, когда можно будет придти за паспортом с пропиской. При мне Яков ничего ей не передавал, видимо все было обговорено заранее.
У дверей паспортного стола мы с Яшей попрощались. А вот к его отцу я намеревался зайти ближе к вечеру.
Меня посетила блажь, пожить несколько дней в гостинице, а затем либо поехать на картошку вместе со всеми студентами, или, если получится, остаться в городе, на основании предусмотрительно взятой справки.
Сам же Яков торопился на работу. Мог бы и не спешить, все равно заявление на увольнение уже подписано и ему осталось отработать несколько дней. Но наработанные рефлексы сразу не исчезают. Так, что он чуть ли не бегом помчался на автобусную остановку.
Я же, не торопясь, направился к станции метро. Надо было вернуться на вокзал и забрать вещи из камеры хранения.
А вещей получилось прилично, чемодан и рюкзак.
Практически все деньги пришлось оставить в тайнике. Их я собирался забрать, после возвращения из совхоза. В ближайшие пару месяцев все равно квартира будет пустовать, дожидаясь, когда Катерина выйдет замуж, или просто поругается с отцом и мачехой и уйдет на вольные хлеба. Ну, или мама, если вдруг поругается с Костей, то у нее будет, где переждать очередную ссору.
Вообще, оставлять квартиру было жалко. Но еще в первом своем воплощении я понял, что наша жизнь состоит из приобретений и потерь. И потерь, в отличие от приобретений с каждым годом становится все больше и больше. Зато приобретения сходят на нет. Мы теряем родных, друзей, не можем позволить себе многое из того, что могли раньше, и лишь старческий эгоизм позволяет справляться с грузом прожитых десятилетий.
Так, что усилием воли я подавил нахлынувшее чувство сожаления и предпочел думать, как буду обустраивать свое новое жилье.
Подняв чемодан, направился в сторону гостиницы «Октябрьская». Надоедать снова чете Коэнов не хотелось, а денег пока у меня хватало.
В фойе гостиницы было немноголюдно. Несколько человек сидели на кожаных диванах, с надеждой разглядывая каждого спускающегося из номеров постояльца. Вдруг кто-то идет освобождать номер.
Бодрым шагом я подошел к стойке портье. Из-за нее на меня посмотрела дама лет пятидесяти с невыразительным лицом и накрученными бигудями,
