Император сам понимал это и, не желая полностью лишить своих подданных участия во всемирной торговле, учредил несколько вольных портов. Но эта уступка здоровым экономическим началам не была достаточна для развития торговой деятельности в стране даже в мнении правительства. Поэтому последнее посредством многих частных привилегий постоянно делало исключения из общих правил, а иногда и совершенно отменяло их.[270]
В целом же границы Империи оказались настолько формально захлопнуты для легального провоза всех и всяческих товаров, что для контрабандистов наступил поистине золотой век!
Лишь военные потрясения, начавшиеся с Великой Французской революции и вылившиеся в Наполеоновские войны, приводили к образованию брешей в системе закрытых австрийских таможенных границ. При этом, надо полагать, контрабандистам изредка случалось вспоминать свою прежнюю основную профессию и переключаться на грабеж хвостов и осколков продвигавшихся через границы воинских колонн.
Существенно при этом, что таможенная граница между давно политически объединенными Богемией и Нижней Австрией продолжала соблюдаться, предохраняя от конкурентных воздействий эти части империи друг от друга.
Таможенные барьеры превращали собственно Австрию, наряду с прочими частями, в изолированный экономический остров внутри Австрийской империи. В свою очередь сама эта Империя превращалась в отгороженный небольшой материк в самом центре Европы.
Наконец, Наполеон I, ввязавшийся в смертельную борьбу с Британией, вооружился бредовой идеей континентальной блокады и пытался в 1806–1814 годах полностью изолировать всю Европу практически ото всякой заморской торговли, сосредоточенной в руках англичан. Возникла глухая упаковка из нескольких колец таможенных барьеров, окружавших задыхающиеся в их тисках разделенные территории, центрами главных из которых оставались Париж и Вена.
Увы, это плотное и непроницаемое окружение было таковым лишь на многочисленных бумагах, регламентирующих уставы таможенных границ, да еще и в умах создателей этой системы — Наполеона и его немногих идейных единомышленников, включая правителей Австрии.
На деле же эта система была совершенно нежизнеспособна, вызвав сопротивление и ненависть огромных масс населения, и прежде всего — всех торговцев: «Повсюду, куда простиралась континентальная система, она сеяла ненависть /…/. Широко распространилась контрабанда, аппарат управления был деморализован, и исчезла сама вера в прочность наполеоновской империи».[271]
Контрабандист становился человеком номер 1 по всей Европе, а в Австрии — в особенности.
Если Карлу Марксу удалось навязать многим поколениям историков во многих странах идею классовой борьбы как основы человеческой истории, то почему бы не создать историю человечества на основе борьбы контрабандистов и таможенников или, в более широкой интерпретации, как беспрерывное столкновение сторонников свободной торговли с их антагонистами?
Во всяком случае, вовсе не бредовой представляется идея, что Наполеон пал жертвой не столько русских морозов, и не усилий доблестных солдат и матросов, генералов и адмиралов антинаполеоновской коалиции, и уж тем более не какой-то там классовой борьбы (в чем она вообще заключалась в те годы?), а всеобщего активнейшего сопротивления европейских, российских, азиатских, американских и всех прочих контрабандистов и их многочисленнейших сообщников, растащивших империю практически непобедимого полководца на мельчайшие лоскутки, проданные затем самым вульгарным образом на черных рынках всей Европы!
И не то же ли самое произошло много позднее с такой несокрушимой империей, как Советский Союз?
Совершенно не удивительно, что доходы австрийских контрабандистов росли в таких условиях просто баснословно.
Что же касается данного семейного клана, то его доходам весьма должно было поспособствовать то обстоятельство, что маршруты непосредственного следования наполеоновских войск и их противников не проходили прямиком через область постоянного проживания предков Гитлера, а попадать туда, следовательно, могли лишь незначительные силы пришлых вояк.
Это означает, отчасти повторяем, что, на протяжении более трети века после 1780 года, и возможная грабительская добыча, и прибыль от контрабандной торговли уже не должны были особенно сильно убывать на восполнение ущерба, наносимого пришлыми грабителями.
Понятно, поэтому, что в начале XIX века семейство Шикльгруберов не только смогло обновить постройки в собственном хозяйстве, но и рискнуло легально обозначить собственный капитал в 12 раз выше, чем за четверть века до этого.
В этом, возможно, содержался просчет: такая мера вполне могла привлечь к себе совершенно ненужное внешнее внимание.
В целом же необходимо отметить невероятную удачливость данного семейного предприятия контрабандистов и разбойников: много ли еще других семейных фирм может похвалиться стажем в полтысячи лет практически неизменной (и не выходящей за заданные социальные рамки!) успешной деятельности?
Ведь наверняка не по воводу высоких урожаев репы или брюквы упоминались имена представителей этого клана на протяжении пяти столетий!
Заметим, что определенная переквалификация разбойников в контрабандистов должна была существенно изменить и их взаимоотношения с местным духовенством.
С одной стороны, новая деятельность уже не носила ярко выраженного политического и религиозного характера, хотя прямая борьба с Наполеоном сохраняла и подобные черты: несмотря на все усилия французского императора подружиться с Католической церковью, последняя должна была питать тайную ненависть к этому бывшему якобинцу, истребителю монархов и унизителю Папы и духовенства.
С другой стороны, разбойники, перешедшие на контрабанду, занимались уже экономической деятельностью, напрямую связывающую их с внешним рынком. Даже будучи примитивными проводниками профессиональных контрабандистов на горных тропах, они уже одним этим приобретали личные контакты непосредственно с людьми и покупающими, и продающими товары на внешнем рынке. Тем самым изживался вынужденный дефицит общения предков Гитлера с заезжими купцами; одновременно снижалась и роль местных священников, ранее бывших практически единственным каналом связи разбойников с экономикой внешнего мира.
Таким образом, углублялся постепенный отход предков Гитлера от партизанской деятельности, а их духовных наставников — от ролей партизанских комиссаров.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
