Не было никаких ангелов. И никакого покоя.
Не было вообще ничего такого, что могло бы увлечь его к яркому спокойному свету; и не было ничего, дарующего утешение, пока боль обжигала его, не давая думать и дышать.
И еще — жар, прожигавший плечо и руку до самой ладони, словно ее подожгли. А сбить это пламя он не мог — они удерживали его, к чему-то прижимая, и заставляли терпеть, как будто им это нравилось.
Именно невыносимый зной заставил его понять, что он на пороге ада.
Его ангелы спустились к нему не с небес, они пришли снизу и теперь звали его к себе. Его ангелы — падшие. И они не распевают мелодичных гимнов.
Вместо гимнов они изрыгают ругательства, и сыплют проклятиями, и манят его за собой, соблазняя и угрожая. Они обещают ему все то, что он любил при жизни, — женщин, и хороший скотч, и вкусную еду, и спорт. Обещают, что там, у них, он снова будет царствовать. У них сотни разных голосов — даже женские. Женщины что-то шептали ему и обещали несказанное наслаждение, если только он пойдет за ними.
Бог свидетель, он почти соблазнился.
И тут появилась она!
Та, что шептала особенно жестокие слова. Разносила его в пух и прах, но также произносила слова, манившие куда больше всех прочих обещаний. Такие слова, как «месть», «власть». И «сила». И «герцог»!..
Конечно, герцогом он перестал быть давным-давно. С тех пор, как убил невесту отца.
При этой мысли что-то закопошилось на задворках сознания, но тут же исчезло, потому что все остальные что-то шептали, мешая ему сосредоточиться. Но что же они шептали?
«Всего лишь вопрос времени. Он нас не слышит. Он не может бороться. Он потерял слишком много…»
Да, верно. Он потерял и свое имя, и семью, и прошлое, и жизнь. Потерял мир, для которого был рожден… и который, черт возьми, так сильно любил.
Но всякий раз, уже готовый раствориться во тьме, он слышал ее голос.
Он будет бороться. Он будет жить.
Правда, ее голос ничем не напоминал ангельский. Твердый, как сталь, он обещал весьма приятные вещи, и его невозможно было игнорировать.
«Пошли они все подальше. Ты в два раза сильнее любого из них. Твое дело не закончено. Твоя жизнь не закончена».
Но она ведь закончена, разве нет? Его жизнь закончилась много лет назад. В тот день, когда он проснулся в залитой кровью постели, а невеста его отца погибла от его руки.
Он убил ее.
Убил своими огромными кулачищами, своей сверхъестественной силой. Он ее уничтожил — и вместе с ней уничтожил свою жизнь. А сейчас он оказался здесь… и он умирал, наконец-то получив то, что заслуживал.
Говорили, что перед смертью перед глазами человека должна промелькнуть вся его жизнь. Эта мысль всегда нравилась Темплу не ради воспоминаний о детстве в большом поместье в Девоншире, а ради того, чтобы вспомнить ту ночь. Ту, что изменила все.
В глубине души он всегда верил, что на пороге смерти ему покажут ту ночь. Ночь, скрепившую печатью всю его дальнейшую судьбу. Ночь, пообещавшую ему приглашение в преисподнюю. Но даже сейчас он не мог ее вспомнить и взревел в отчаянии:
— Почему?!!
Но он не услышал ответа. Уже проваливаясь в беспамятство, он слышал лишь, как злобный падший ангел дразнил его, изводил своим наглым враньем.
«Потому что ты будешь жить, Темпл. Ты выживешь, и я расскажу тебе все».
Она здесь, девушка из той ночи! Хорошенькая смеющаяся девушка, она, танцуя, ускользает от него в саду. Она нависает над ним, и ее чудесные шелковистые волосы завораживают его.
Она здесь, девушка с глазами, как драгоценные камни.
Она здесь, и ее прикосновения дарят обещания, уводят от смерти. Назад к ней! Назад к жизни! Она его спасет!
Часы шли, а он все не приходил в себя и даже в беспамятстве дергался и напрягался каждый раз, когда они промывали его рану горячей водой.
Мару водили туда-сюда, подпуская к нему только для того, чтобы промыть рану или поменять повязку. И всякий раз, входя в комнату, она видела там новых людей. Борн, Кросс и Пиппа оставались там постоянно, но когда из казино ушел последний игрок, к ним присоединились те, кто работал за игорными столами «Ангела», — дилеры и крупье, а также женщины из клуба — целый поток всхлипывающих горничных и всяких прочих дам.
Блондинка по имени Анна, с которой Мара встретилась в странной комнате с зеркальным окном, пришла, закончив работу, и Мара краем глаза видела, как проститутка долго стояла рядом с Темплом, поглаживая кончиками пальцев татуировку на его руке и шепча что-то ему на ухо.
Маре пришло в голову, что это, вероятно, любовница Темпла — если судить по тому, как она говорила о нем в той полутемной комнате. У него наверняка было множество женщин — очень уж они ахали и охали над ним, — но Анна достаточно красива, чтобы оказаться во главе этой армии в юбках.
Длинные тонкие пальцы скользили по его гладкой коже, а безупречно отполированные ногти ерошили его волосы — жест, который невозможно истолковать неверно. Эта женщина хорошо знала Темпла и переживала за него.
Мара отвернулась, чувствуя, что ненавидит Анну. А заодно ненавидит и себя — за нахлынувшую жгучую ревность. За то, что не рассказала ему всего, когда имела такую возможность. За то, что не доверяла ему и мучила, хотя он ничем этого не заслужил.
Ухаживая за ним, промывая, прочищая и перевязывая его рану, проверяя сердцебиение (к счастью, сильное и ровное), она опускала голову как можно ниже. Кто-то накрыл его одеялом и подсунул под голову подушку — сделали уступку удобствам, но побоялись унести его со стола, словно поцарапанный дуб обладал животворящей силой.
Мара волновалась все сильнее — час проходил за часом, а Темпл все еще оставался неподвижным. Борн грозился пригласить другого доктора, но в какой-то момент появился неуловимый Чейз, видимо, принявший сторону Пиппы, и он дал им ночь на то, чтобы привести Темпла в сознание. Чейз вскоре ушел, а Мара вновь принялась промывать и перевязывать рану. Она постоянно разговаривала с Темплом, отчаянно надеясь его разбудить, заставить очнуться. Отчаянно надеясь, что он откроет глаза и увидит ее.
Но герцог по-прежнему так и не приходил в себя, хотя отбивался, когда они промывали рану почти кипящей водой. При этом он время от времени спрашивал: «Почему?»
Мара отвечала ему очень тихо, чтобы остальные не слышали ее ответов и обещаний; она надеялась, что хоть что-нибудь из сказанного ею вернет его оттуда, где он сейчас находился, вернет раньше, чем мужчины решат, будто они с графиней сошли с ума, и пошлют за жестоким человеком, называющим себя доктором.
Графиня оставалась ее единственным союзником. Видимо, после нескольких часов ухода за раненым она поняла, что у Мары и у нее одна цель.
Их общая цель.
Дверь отворилась, и вошли две женщины. Одна — аккуратная и приличная, явно леди; вторая же — крупная, в переднике, с чайником в руке. Леди нашла взглядом Борна, стоявшего в дальнем конце комнаты, кинулась к нему и оказалась в кольце его сильных рук. Он крепко обнял ее и прижал к себе, она обвила руками его шею, зарылась пальцами в темные кудри маркиза и что-то зашептала.
Маре очень хотелось и дальше наблюдать за этой сценой, совершенно несовместимой с образом человека, с которым ей до сих пор приходилось иметь дело, — и в то же время хотелось отвернуться, ибо слишком уж эмоционально все это выглядело.
Наконец Борн расцепил объятия, и его неприятная сущность вернулась обратно.
— Какого черта?.. Что ты тут делаешь? — пробурчал он.
Леди не обратила внимания на его тон.
— Тебе следовало самому за мной послать. Почему я должна дожидаться записки от Пиппы? — Она помолчала. Потрогала пальцами его щеку. — Что случилось с твоим глазом?
— Ничего.
Маркиз отвел глаза. Мара же поспешно перевела взгляд на Пиппу, стоявшую рядом с Темплом и наблюдавшую за ней.
— Это нельзя назвать «ничего», Майкл!
— Дорогая, все в порядке. — Он взял ее за руку и поцеловал кончики пальцев.
— Кто тебя ударил?
