– Я не совершал измены, сир. Более того, я приехал к вам, дабы вы могли убедиться в моей верности.
– Я должен сделать такой вывод из вашего присутствия здесь?
– Я очень на это надеюсь, сир. Кроме того, архиепископ Ланфранк прислал письма в поддержку моей просьбы.
– Архиепископ написал, что вы покаялись и раскаиваетесь, а это не одно и то же.
– Я признал, что поступил глупо, но я не предатель, сир. Я привез золото и хочу отдать его вам, а не вашим врагам.
Вильгельм фыркнул.
– Кровавые деньги… Ведь так вы, англичане, это называете?
– Это предложение мира, сир.
Вильгельм нахмурился.
– Предложение мира… – повторил он. – Слишком легко вы хотите отделаться. Мне что, сомневаться в вас каждый раз, как датчане соберутся отправиться к нашим берегам? За золото нельзя купить доверие или заставить забыть о провинности. – Он потер щетину на подбородке. – На данный момент вы должны остаться при дворе, а я тем временем решу, как с вами поступить.
Уолтеф выпрямился, глаза его сверкали.
– Вы делаете меня пленником? Я честно пришел к вам.
– По поводу вероломства, – парировал Вильгельм. – И радуйтесь, что я всего лишь сажаю вас под домашний арест. Роджер Херефордский с удовольствием поменялся бы с вами местом содержания.
Кувшин опустел. Симон спустился с помоста, чтобы взять новый, так что ему не удалось услышать конец разговора.
Однако позже его призвал к себе Вильгельм и сообщил, что на время пребывания Уолтефа в Нормандии тот назначается в его свиту.
– Ты его знаешь, ему с тобой спокойнее, и, как я уже говорил, я тебе доверяю.
– Слушаюсь, сир. – Симон уставился себе под ноги.
– В чем дело, парень? Посмотри на меня.
Симон встретился взглядом с королем.
– Сеньор Уолтеф тоже мне доверяет, – сказал он. – Если мне придется обмануть это доверие, чтобы услужить вам, я это сделаю, но это оставит дурной привкус у меня во рту.
Вильгельм кивнул.
– Я знаю, чего ты стоишь, юноша, и я рад, что ты честен со мной. Если Уолтеф не скажет тебе, что собирается ночью убить меня, а я уверен, что он этого не сделает, тогда в остальном ты можешь положиться на свою совесть. – Он махнул рукой, разрешая Симону удалиться.
Симон поклонился и с заметно улучшившимся настроением отправился по своим делам. Несколько молодых придворных стояли группой, перебрасываясь шутками. Когда Симон проходил мимо, Робер де Беллем элегантно выставил ногу в красном чулке и намеренно зацепил Симона, причем тяжелый сапог попал прямо в место старого перелома.
Симон упал – острая боль пронзила левую ногу.
– Ты никогда не сможешь быстро реагировать, де Санли, – ухмыльнулся де Беллем. – Можно оторвать крабу клешни, и все равно он будет передвигаться быстрее тебя.
Симон с трудом поднялся, изо всех сил стараясь скрыть боль. Остальные молодые люди наблюдали, но не вмешивались. Пока издеваются над кем-то другим, они могли чувствовать себя в безопасности.
Симон повернулся и зашагал прочь, стараясь, несмотря на боль, хромать не больше обычного. Де Беллем что-то сказал своим приятелям, все громко засмеялись, и этот хохот провожал Симона до выхода. Он знал – они смеялись над ним.
Уолтефа он нашел в отведенной ему маленькой комнате. Недалеко вертелся охранник. Свиту поселили в одном из сторожевых помещений, а оружие конфисковали.
Уолтеф встретил Симона улыбкой, хотя юноша сразу понял, что ему меньше всего хотелось улыбаться. Симон поставил на стол кувшин с вином и блюдо с медовыми вафлями, которые принес с собой, и налил вина в кубок.
– Каким же я был дураком! – с горечью воскликнул Уолтеф. – Не надо мне было ездить на свадьбу Ральфа де Гала. – Он схватил кубок и осушил его в несколько глотков. Симон внутренне поморщился. Пытаясь утопить печали в вине, не заставишь их исчезнуть.
– Тогда зачем вы поехали? – Симон зажег еще одну свечу, чтобы в комнате стало светлее.
Уолтеф шумно выдохнул.
– Потому что он был моим другом. Потому что его общество я предпочитал обществу своей жены. Потому что он понимал, что значит иметь английскую кровь и быть чужим на своей земле… – Уолтеф покачал головой. – Я знал, что он честолюбив, но не сообразил, насколько высоко он метит, а потом было уже поздно. Он попросил меня помочь ему, и из дружбы и по глупости я не отказал ему прямо. Теперь я попал в петлю, затянутую собственными руками, и не знаю, как снять ее со своей шеи.
Симон промолчал. Ему нравился Уолтеф, но он не переоценивал его способности политика.
– Король не говорил, как долго он собирается меня здесь держать?
– Нет, милорд. Но велел мне служить вам все это время.
Уолтеф внимательно посмотрел на него.
– И я этому рад, – произнес он глухим голосом и выпил вино с отчаянием человека, жаждущего забыться. – Только бы я предпочел, чтобы это было при других обстоятельствах.
– Я тоже, милорд, – смущенно признался Симон. Уолтеф опустил кубок на колено.
– Мне кажется, что не было времени, когда бы я не был чьим-то пленником или заложником, – грустно заметил он. – Разве что когда я был еще очень молод и отец хотел отдать меня церкви. Когда он умер, я попал под oneку Годвинссонов, а когда они погибли, их место занял твой король.
Симон отметил, что Уолтеф сказал «твой» король.
– Почему ты на меня так смотришь?
– Я удивляюсь, почему вы так поступили… впутались в заговор Ральфа де Гала.
– Я был пленником, который постоянно дергал дверь темницы в надежде вырваться. Кто-то предложил мне ключ, я его взял, но оказалось, что он от другой темницы, еще более мрачной. – Он поморщился. – Я не жду, что ты поймешь, что значит жить день за днем, как бык в ярме. Иметь власть феодального сеньора и быть бессильным перед произволом нормандских шерифов и чиновников. Быть незваным гостем в собственном доме.
– Но вы же родня Вильгельму по браку, – напомнил Симон, – Это наверняка что-то да значит.
Уолтеф вздохнул.
– Мой брак напоминает великую битву при Гастингсе, когда не брали пленных и не проявляли милосердия, – мрачно пояснил он.
Симон покачал головой. Он был свидетелем тайных встреч Уолтефа с Джудит. Возможно, их отношения испортились, но он точно знал, что когда-то им отчаянно хотелось стать любовниками.
– Хотя… у меня есть дочери, – мягко добавил Уолтеф. – Я никогда не пожалею, что дал им жизнь. И я действительно любил их мать, да и сейчас еще что-то осталось, хотя сомневаюсь, что в ее сердце сохранились какие-либо чувства ко мне, кроме презрения. А, хватит. – Он сделал нетерпеливый жест. – Не хочу говорить о руинах, в которые я превратил свою жизнь. Как твои дела? Когда ты станешь полноправным рыцарем?
