Надо попробовать.
К дому на Маяковского, рядом с ЗАГСом я практически бежал. Вот он, престижный дом с высокими потолками, лепниной и бдительным консьержем. Я влетел в подъезд и остановился, пытаясь перевести дух.
— Молодой человек? Вам кого?
— Иван Михайлович… Мне бы Марину… — выпалил я. — Она дома?
Консьерж нахмурился, надел очки. Вид у меня был, что говорится, непрезентабельный: потрёпанная ветровка, взъерошенные волосы, лихорадочный блеск в глазах не внушали доверия, но, кажется, он меня узнал.
— Нет её. Никого нет дома. Мариночка ушла. Где-то часа два назад.
Ушла…
Отчаяние начинало подступать к горлу. Где ещё её искать?
И тут меня осенило. Заброшенный парк на окраине Пролетарской улицы. То самое место, где собирались все городские неформалы, хиппи, меломаны.
Я почти бежал через весь город. Вечерело.
Заброшенный парк на Пролетарской жил своей, отдельной от всего советского города, жизнью. В воздухе отчетливо пахло дымом костра и сладковатым ароматом дешёвого портвейна.
У самого костра, на разбитой скамейке и просто на брошенных на землю кусках рубероида, сидело человек десять. Парень с длинными волосами и в очках, похожий на Джона Леннона, негромко перебирая аккорды на старой гитаре «Урал», пытался петь что-то на ломаном английском, подражая голосу Клэптона:
— I shot the sheriff… But I did not shoot the deputy…
Ему подпевали еще двое, ритмично похлопывая по коленям. Девушка в цветастой юбке тихо наигрывала на губной гармошке. Вся эта картина была бы идиллической, если бы не обшарпанные куртки, стоптанные бабуши и вечная настороженность в глазах людей, готовых в любой момент сорваться с места при виде милицейской формы.
Именно в этот островок тихого, диссидентствующего бунта я и ворвался, как ураган, с перекошенным от усталости и стресса лицом.
Мое появление не осталось незамеченным. Первым меня увидел тот самый «Леннон». Его пальцы замерли на ладах, и на его лице расплылась удивленная, а потом радостная ухмылка.
— Опа! Гляньте-ка, кто к нам пожаловал! — крикнул он, перекрывая гитару. — Сам Александр! Виртуоз гитарный! Привет, братан! Давно не виделись!
Все взгляды устремились на меня. Я почувствовал себя как на сцене.
— Здаров, — буркнул я, стараясь отыскать глазами только одного человека.
— Сашка, выручай! — поднялся с корточек другой парень, в клетчатой ковбойке. — Помнишь, ты песню играл? Сыграй? Я аккорды хочу записать. Или еще чего-нибудь новенького! «Бони М» там, или «Квин»! Знаешь их?
— Знаю, но давай потом? Мне бы найти…
— Меня ищешь? — раздался знакомый голос.
Из толпы поднялась Метель. Взглянув на меня, она замерла, а потом на её лице появилась та самая хитрая, кошачья улыбка.
Но прежде чем она успела что-то сказать, на меня обрушились просьбы.
— Да-да, «Бони М»! Сашка, сыграй!
— А можешь «Битлов»? «All You Need Is Love»!
— Давайте лучше что-то наше, «Машину» или «Воскресение»!
— Ребят, спасибо конечно, — я поднял руки, пытаясь успокоить этот шквал. Улыбка давалась с трудом. — Я очень тронут. Но не сегодня, ладно? Голос сорвал, да и дело срочное. Как-нибудь в другой раз, честное пионерское.
В толпе пронеслось разочарованное «оооох», но меня уже не слушали. Взоры переключились на Марину, которая медленно, как хищница, пробиралась ко мне сквозь толпу.
— Дело? — переспросил «Леннон», подмигивая. — К Метели дело? Ну, тогда понятно! Не мешаем, не мешаем!
Он снова заиграл, на этот раз что-то меланхоличное из репертуара «Аквариума». Общее внимание от меня переключилось обратно на костер, на вино, на музыку.
Я же стоял, глядя на приближающуюся ко мне Метель.
— Марина, — хрипло выдохнул я. — Мне нужно поговорить с тобой. Срочно. Отойдем?
Я кивнул в сторону аллеи, подальше от любопытных ушей.
Она улыбнулась и молча пошла за мной.
— Ну, говори, что такого экстренного?
— Понимаешь, тут такое дело… Моего друга, Серегу… в общем, попался он…
Я принялся рассказывать ей суть дела. Метель слушала лениво, постоянно на что-то отвлекаясь, то на голубей, то на сигарету.
— И что от меня надо? — спросила девушка, когда я закончил свой сбивчивый рассказ.
— Пластинка, — ответил я её, глядя прямо в её синие, немного безумные глаза. — Мне нужна твоя пластинка. Pink Floyd. «The Final Cut». Продай?
Улыбка медленно сползла с её лица, сменилась настороженным, хищным интересом.
— Продать?
— Я могу заплатить. Я найду деньги.
— Деньги? — она презрительно фыркнула и отошла к старому дубу, прислонилась к нему спиной. — У меня и так есть деньги, Саш. А вот этой пластинки в городе больше ни у кого нет. Это не товар. Это трофей.
Я понял, что переговоры заходят не в ту сторону.
— Марина, пожалуйста. Выручи. Я очень прошу.
Она помолчала, внимательно изучая моё лицо, будто прицениваясь. Потом медленно подошла ко мне вплотную. От неё пахло дымом и духами «Красная Москва».
— Хорошо, — тихо сказала она. — Я дам тебе её. Даром. Бесплатно.
Сердце ёкнуло от неожиданности и предчувствия, что так не бывает.
— Но? — спросил я. — Здесь напрашивается каверзное «но».
Она улыбнулась своей хитрой, кошачьей улыбкой и положила руку мне на плечо.
— Да, будет одно условие. Совсем пустяковое.
— Какое?
— Ты должен меня поцеловать. По-настоящему, не в щечку или лобик. В губы. Как полагается. По-взрослому. Прямо сейчас. Здесь. Чтобы все видели.
Я отшатнулся, будто меня ударили током. Кровь бросилась в лицо.
— Ты что, с ума сошла?
— Нет, — её голос стал твёрдым и холодным. — И я совершенно трезва. Хочешь спасти своего друга, поцелуй меня. Или ищи свою пластинку где-то ещё. Но учти, я могу и передумать. Времени у тебя… — она сделала паузу, наслаждаясь эффектом, — ой, совсем немного. Ну?
Вот ведь… какая! Целоваться с Метелью… Наверное, об этом сейчас мечтал каждый из здесь сидящих. Но не я. У меня была Наташа. Этот поцелуй стал бы клеймом, публичным заявлением, которое мигом разнеслось бы по всему городу. И дошло бы до Наташи. Но это была цена спасения Гребенюка. Готов ли я заплатить такую цену?
Я не знал.
Метель смотрела на меня, и в её взгляде читалось всё: и желание, и жажда власти надо мной, и обида, что я выбрал не её, и жестокое удовольствие от предчувствия, что сейчас она эту власть получит.
— Ну же? Что ты ответишь? — спросила Метель.
Я сделал шаг вперёд.
