class="p1">Мы влетели в его квартиру, схватили вещи и вызвали такси. Но выходя из дома, я всё же тихонько погладила свою верную подругу – деревянную сову-ключницу.
Дом отца темнел среди деревьев.
– Видишь? Я была права. Повезло, что прилетели в конце недели. Иначе ничего бы не получилось, – я вышла из машины, на ходу доставая ключи.
Мы перерыли все стеллажи в кабинете отца. При этом я предупредила Юру, что папки нужно ставить обратно точно так же, как брали. Потому что у папы пунктик насчет аккуратности. Если сдвинуть папку на пару сантиметров, он немедленно заметит. Прежде чем начать искать, Юра сфотографировал стеллажи.
– Чтобы потом всё убрать, как нужно, – объяснил он, заметив мой удивленный взгляд.
– Кажется, мы с тобой превращаемся в воришек, – улыбнулась я.
– Или в двух Штирлицев, – Юра взял пару папок со стеллажа и открыл их.
После получаса бесполезных поисков я, наконец, нашла папку Ариадны Григорьевой.
– Слава богу! – выдохнул Юра. – Время очень поджимает. Опаздывать на самолет нельзя.
Мы лихорадочно листали папку, но там были только ее заметки и отзывы о мастер-классе. Какие-то маленькие рассказы, наброски на темы, что давал отец. Юра быстро фотографировал немногочисленные листы.
– Странно, – я перевернула очередной лист. – Обычно на мастер-классах отца разбирают крупную форму. Не любит он возиться с маленьким объемом. Ученики привозят романы и дописывают под чутким руководством папы. Пару раз, видя потенциал, он даже запускал серию в издательстве. Сам выступал паровозом. Так в литературе называют мэтров, которых тянут новичков или в сборниках рассказов, или в сериях романов. Самим паровозам это тоже выгодно. И деньги лишние, и реклама себя, любимого.
– Что здесь происходит к чертовой матери? – прогремел сзади голос отца.
Я аж подпрыгнула от неожиданности. На пороге кабинета стоял бледный и очень злой отец с газовым пистолетом в руках. Он всегда держал его в спальне на всякий случай.
– Ника, господи! Меня чуть кондратий не хватил, – отец взялся за сердце и прислонился к дверному косяку. – Думал, что воры забрались.
– Папа? Что ты здесь делаешь? Ты же должен быть на мастер-классе. И весь дом темный.
– Я заболел. У меня температура, поэтому остался дома. Рано лег спать. Ты мне скажи, что здесь делаешь? И какого беса ты вместе с этим, – он брезгливо кивнул в сторону Юры, – учинила здесь обыск? Откуда этот люмпен вообще взялся? Ты что изменяешь мужу?
– И вам доброго вечера, Клим Александрович, – спокойно поздоровался Юра.
Даже слишком спокойно, я бы сказала. Так разговаривают, когда пытаются сдержать клокочущую внутри злость.
– Вниз, в гостиную. Оба. Живо! – ледяным тоном скомандовал отец, подошел ко мне, вырвал из моих рук папку и бросил на стол.
Юра первый спустился по лестнице. В гостиной отец даже не дал мне рот раскрыть.
– Какая гадость! Ты изменяешь мужу. До чего ты дошла, дочь?
– Я не изменяю! Юра работает в сценарной группе. У нас здесь дела по проекту. Просто не хотела посвящать Родиона во все подробности.
– Ты сказала мужу, что на съемках. Поэтому не хотела, чтобы он с тобой поехал? Родион звонил мне после того, как ты уехала. Волновался, что ты не в себе. Он сразу мне сказал: «Что-то не так». Я не поверил. А ты… ты… – отец запнулся, – с этим… люмпеном, от которого я тебя когда-то спас.
Ну хватит! Тоже мне принц крови!
– Папа, не смей его оскорблять! – закричала я. – Это мерзко!
– Есть такое понятие: люди не нашего круга, – отчеканил отец. – Кто его мать? Санитарка в больнице. А отец был голимым пролетарием. То ли слесарем, то ли токарем.
– Вообще-то автомехаником, – тихо поправил его Юра.
Отец даже головы не повернул в его сторону.
– Ты, Ника, можешь играть в демократию и толерантность столько, сколько угодно, – продолжил папа. – Но кем бы ты была без своего мужа? Он тебя вылепил, как Пигмалион Галатею. Он тебя создал вместе со мной. Ему удалось то, что мне не удалось с твоей матерью. А ты его предала. Я был в ужасе, когда до знакомства с Родионом ты связалась с этим, – он кивнул на Юру. – Но твой муж сразу мне сказал: «Не волнуйтесь! У этого люмпена нет шансов».
– Что? – я не поверила своим ушам. – Ты лжешь, папа. Родя никогда бы так не сказал.
Отец саркастически рассмеялся и медленно, чуть ли не по слогам проговорил:
– Он не просто сказал, он это сделал. Вырвал тебя из цепких ручонок этого простонародья. Он даже был готов заплатить этому, что он отстал.
Нет, этого не может быть! Никогда бы Родя так не поступил. Я подошла к Юре. Мне так нужно было увидеть его лицо! Так нужно! Какая же это пытка разговаривать с людьми, не видя их глаза!
– Юра, пожалуйста, скажи правду, – я взяла его за руки. – Тебе предлагали отступные? Да? Не молчи! Умоляю тебя!
– Да, – тихо, но твердо ответил он.
– Почему ты мне ничего не сказал? – я схватила его за плечи и принялась трясти. – Почему ты промолчал?
– Это было так отвратительно, что я не хотел это рассказывать, – ответил Юра. – Потому что это оскорбительно, Ник. Для тебя оскорбительно. Ты была влюблена. И если бы я признался, ты бы не согласилась выйти замуж за человека, который, фактически, пытался тебя купить. Я боялся, что у тебя случится нервный срыв. Боялся помешать твоему счастью. Ты была такая…
– Какая?
– Ты.. парила в небесах, – в его голосе послышалась теплота. – Почти не касалась ногами земли. И я тогда подумал, что если бы он был плохим человеком, ты бы почувствовала сама. Просто каждый борется за свое счастье так, как может. Родион бизнесмен. Ему так привычнее. Я боялся поломать тебе жизнь. Ко мне бы ты не решилась вернуться, слишком гордая для этого. От него бы ушла. И осталась бы одна, изломанная, разбитая. А я просто хотел, чтобы ты была счастлива. Со мной или без меня.
Раздался оглушительный звон разбитого стекла. Это треснула стеклянная колба, в которой я жила. Много раз видела в сувенирных магазинах стеклянные колбы с живым цветком внутри. И всегда думала, как же красиво смотрится. И как же уютно цветку внутри. Тепло, светло, ничего не угрожает. Его не может съесть птица или зверек. Ветер не оборвет лепестки. Не сожжет солнце. Не захлестнет дождь. Этот цветок всегда будет молодым и красивым. И как же ужасно, когда разбивается колба и цветок оказывается на мостовой. Красоты больше нет. Его топчут ногами, а потом просто выбрасывают. А он, так же,
