легко уйти из любой преступной семьи. Задолго до того, как я стал достаточно взрослым, чтобы понять или сделать этот выбор самостоятельно, я был замешан в преступлениях моего отца. Трудно уйти, не столкнувшись с законом или другими членами организации. Они опаснее любого полицейского или агента ФБР. А для побега нужны связи и деньги, которые нарабатываются годами. — Я выдохнул, на мгновение задержав взгляд Шарлотты. — Легкого выхода нет. Я планировал свой побег годами, только когда мой отец начал делать вещи, которые я считал бессовестными, я решил попытаться убрать его по пути. Наркотики, разжигание войны, я мог бы с этим справиться. Это грехи, в которых множество мужчин по всему миру участвуют каждый день, и я не могу остановить их всех. Моя собственная свобода была для меня важнее… воспринимай это как хочешь. Но продажа женщин была слишком большим шагом. Поэтому я вмешался.
— Вот почему ты работал с Брэдли. — Шарлотта откладывает вилку на полпути к вафле, как будто у нее пропал аппетит. — Но он думает, что ты недостаточно ему дал. Он сам так сказал.
— Он возмущен тем, что я мог бы выйти из этого безнаказанным, если бы предоставил им достаточно информации. Поэтому он продолжает двигать ворота ради этого. — Я провожу рукой по волосам. — Он хочет увидеть, как я падаю вместе с отцом. И я не собираюсь этого допускать.
Шарлотта кусает нижнюю губу, и боль от поцелуя с ней снова охватывает меня. Я представляю, что ее рот сейчас на вкус как сироп, как фрукт, и одна только эта мысль заставляет мой член дергаться в джинсах. Я хочу ее так сильно, что это все время причиняет боль. Я хочу, чтобы она была моей. Эта одержимость, это чувство, что она единственное, что может облегчить мою потребность, это ощущение потребности в ударе, который может дать только она, — ничего из этого не исчезло. Я просто держу это в узде крепче, и, как любая зависимость, ломка причиняет боль.
— Ты плохой человек, — тихо говорит она, и я чувствую этот острый укол в груди, эту боль, которую, кажется, может причинить только она.
— Нет, — соглашаюсь я. — Я не хороший. Но я никогда не хотел причинить тебе боль. Я никогда не хотел, чтобы ты оказалась втянута во все это. Я лгал тебе, Шарлотта, и я признаю это, но это всегда было правдой.
— Значит, ты собиралась заставить меня влюбиться в тебя, а потом бросить. Использовать меня и разбить мне сердце. — Она крутит салфетку в кончиках пальцев. — Это не лучше.
— Нет, не лучше. — Мое сердце сжимается, когда я слушаю ее, потому что она права. И я понятия не имею, что я могу сделать, чтобы искупить свою вину в ее глазах, и что заставит ее почувствовать, что я достоин прощения.
Я поднимаю взгляд, собираясь сказать ей, что мы должны попросить счет и двигаться, как бы мне этого ни хотелось, и останавливаюсь. Слова замирают на языке, когда я вижу черную машину в дальнем конце парковки, и слишком знакомую фигуру, выходящую из нее.
— Черт. — Я роюсь в кармане в поисках денег, чтобы оплатить еду и еще немного, и бросаю их на стол. — Нам пора.
Шарлотта замирает, не отрывая губ от стакана апельсинового сока. Она с трудом сглатывает, с грохотом роняя его на стол, и прослеживает мой взгляд в окно.
— Черт, — эхом отзывается она, и я встаю, беря ее за локоть.
Она отталкивает меня, прежде чем я успеваю вытащить ее из кабинки, встает сама и быстро поворачивается спиной к большому окну. Я впечатлен ее быстрой реакцией, но времени говорить ей об этом нет. Брэдли шагает к закусочной, и я понятия не имею, думает ли он на самом деле, что мы здесь, или просто не вовремя решил остановиться и поесть в том же месте, что и мы. Чертовски неудачное совпадение, если так, но не невозможное.
Шарлотта быстро движется к заднему входу, не утруждая себя тем, чтобы ждать меня. Я догоняю ее в два шага, моя рука касается ее поясницы, но она снова отталкивает меня. Это заставляет меня стиснуть зубы, потому что нет ничего большего, чего я хочу, как защитить эту женщину. Я хочу уберечь ее, убедиться, что мужчины вроде Брэдли никогда не смогут поднять на нее руку.
Я надеялся, что то, что я только что сказал ей, немного смягчит ее по отношению ко мне. Но это, кажется, только усилило ее решимость оттолкнуть меня.
— Мы обойдем закусочную, как только он войдет, — бормочу я, когда мы выбегаем через боковую дверь закусочной, дверь за нами закрывается как раз в тот момент, когда я слышу звон открывающейся входной двери. Я не уверен, что это был Брэдли, и я останавливаюсь, морща нос от запаха мусорного контейнера рядом с нами. Прямо впереди — ряд деревьев, слева — мусорный контейнер, под ногами — бетон, усеянный окурками от персонала. Это не очень приятно, но я колеблюсь, медленно двигаясь к углу, чтобы посмотреть, есть ли еще Брэдли на парковке.
Его там нет. Я поворачиваюсь к Шарлотте, собираясь сказать ей, чтобы она украдкой заглянула за спину, чтобы посмотреть, не проскользнул ли он туда, чтобы поджидать нас, но она уже прижалась к углу, едва заметно оглядываясь.
И снова я полностью впечатлен. Это чувство переплетается со всеми другими сложными эмоциями, которые она заставляет меня испытывать, и я сжимаю пальцы в ладонях, подавляя желание пересечь пространство между нами, прижать ее к стене закусочной и целовать ее, пока она не забудет свое имя и не вспомнит только мое.
Обстановка не совсем романтичная, но прямо сейчас мне все равно.
Шарлотта оглядывается на меня. Я говорю одними губами «ты видишь его», и она качает головой, покусывая нижнюю губу. Я снова смотрю в сторону парковки, и когда она снова смотрит, она все еще поднимает руки, как будто говоря, что не знает, куда он ушел.
Он внутри. А наша машина припаркована у входа.
Глупо. Но я не думал о том, что Брэдли идет прямо за нами по пятам, когда совершил эту ошибку. Я думал о часе с женщиной, которая, кажется, единственная в мире, кто сбивает меня с толку и заставляет меня делать что-то только потому, что я хочу провести с ней еще несколько секунд.
Она может легко меня свести с ума. Но я, кажется, не могу заставить себя беспокоиться. В любом случае, недостаточно.
Я осторожно подхожу к ней, готовясь к тому,
