двадцать пять — двадцать семь, не больше. Почему так?
Может быть, потому, что из старой крови? Ведь армия — это особая структура и там многое иначе, а железнодорожники так вообще отдельное государство.
… и чуть больше двух километров в длину! — закончил он свой рассказ. — Готовы прокатиться?
— Да-а-а!
Восторженно завопила женская часть стаи и мужская часть ее с удовольствием поддержала.
— Рад это слышать! — довольно кивнул капитан. — Экскурсии, а тем более детские — редкость в нашем деле. Честно говоря, на моей памяти такое впервые. Так что будьте спокойны, судари и сударыни — за вашу безопасность отвечаю лично. А теперь слушать мою команду! Места в вагоне за-а-анять!
Хороший мужчина. Я с улыбкой отдал ему честь и одарил Удачей. Пусть тот, кто стоит у руля, проведет нас до места назначения без неприятностей.
С весельем и гомоном стая влетела в вагон и приступила к распределению мест.
Этот бой дался Ефимову непросто. Ветеран боевых действий лязгал командами, рыкал угрозами и шантажировал ущемлением гражданских свобод, но все без толку. Пока не облазили все, угомониться не смогли, а потом дележка завершилась разом и просто — девчонкам девчачье купе, а мужчинам — мужское. Понятия не имею, по какому конкретно признаку Жука опередила половую принадлежность помещений. Впрочем, никто этого не понял, но и не спорил.
— Видал, какая сабля у капитана? — спросил Ух, который передумал быть Вектором. — У тебя такая же будет? Ну, типа потом, если все по плану пойдет.
— Это меч. — усмехнулся я. — Сабля, она изогнутая. И да — обязательно будет. Только не такой, а поскромнее. Многовато камушков капитан на эфесе носит. Сопрут ведь. Да, Игорь?
— Нет, Андрей. — крайне вежливо ответил Казах. — Воровать личное оружие старой крови — нехорошо. Так нехорошо, что старшие вернут его обратно вместе с тупой головой тупого вора.
Это да. Личное оружие Одаренных — это одно, а личное оружие старой крови — совсем другое. Только аристократия имеет право носить в ножнах длинную сталь на гражданке вне зависимости от наличия Дара. Старый закон и один из немногих, который определяет видимую границу между слоями населения. Вот только редко носят мечи без причины — позерство.
Хочу!
— Не, капитан прям реально — красавчик! — не унимался Ух. — Вот это житуха у него — каждый день новый город и силища за спиной такая! Ну а что? Всю жизнь так можно — рраз и скаканул в другой город. Ищи, свищи если че не так.
— Можно и так. — усмехнулся Ефимов. — Вот только «так» сам Торсуков этой жизнью жить не будет. Молодой офицер старой крови из рода, что Екатеринбургский Туман держит и всю жизнь на маршруте Москва — Владивосток? Не смешно даже. Парня сюда «на вырост» поставили — еще годик послужит и в майорском чине на границу попадет, а уже оттуда домой полковником вернется и воинскую часть у Периметра возглавит. Так-то.
— Николай Егорович, а тебе-то откуда знать такое? — нахмурился Ух.
— Мы на вокзале час прождали и еще полчаса на перроне. — директор усмехнулся. — Если заниматься делом и слушать, что люди говорят, то многое услышать можно, а если слушать «правильно», то услышишь еще и полезное. Ну а если глазеть по сторонам, как фраер, то фраером и останешься.
В купе повисла тишина. Судя по вытаращенным глазам и отвисшими челюстям обоих парней — выпад угодил в самое больное место. Ловко их Ефимов подловил и ведь действительно — пока мы компактной кучкой газировку с пирожками уминали он то здесь парой фраз перекинется, то там. Так что по заслугам нам всем этот титул достался. Фраера, блин.
Вот только мне на это наплевать. Блатняк пусть остается в прошлой жизни. Удивило другое — так считал не я один и еще больше удивило то, кто именно решил оставить старую жизнь позади.
— А хоть бы и так, товарищ директор! — с вызовом в голосе заявил Казах. — Мне четырнадцать уже почти, а детства считай и не было. Что ты мне предъявить хочешь? Что клювом щёлкаю иногда? А я хочу щелкать! Я, может быть, всю жизнь мечтал вот так вот постоять и попялиться на поезд, как детишки чистенькие при родаках нормальных. Чтобы не зыркать по сторонам, боясь, что по загривку прилетит от ментов Железнодорожных или какого другого гражданина. Чтобы не вдоль стеночки красться, а прямо посреди перрона стоять, жрать мороженое и на поезд смотреть. Ты че думаешь? Что мне житуха воровская медом намазана? В гробу я ее видал! Да я стены в доме белым выкрасить велел, чтобы конуру эту сраную забыть. Думаешь, забыл? Нет! Я Плаксе лютой завистью завидую, что он, как покойник спит. Потому что сам за ночь по два раза просыпаюсь от кошмаров. Снится, что снова на шконке своей вонючей у теплотрассы сижу. Так что нечего мне тут в глаза этой промашкой тыкать, Егорыч — нежным дитятком мне уже не стать. Зато фраером стать смогу! Буду вставать всю жизнь в семь утра, ходить на работу к восьми, покупать хлеб с колбасой и ложиться спать в одиннадцать. Сытый, вымытый и с белым потолком над койкой. Как все! Что? Хреновая мечта? Дешевка?
— Нет, Игорь. — без всякой паузы серьезно ответил директор. — Хорошая мечта. Хочешь? Стремись! И уж я помогу в меру сил.
Вот теперь неловкая пауза все же повисла.
— А ты, Василий? — Ефимов не дал тишине задержаться в нашем купе. — У тебя мечта есть?
— Сильным быть хочу. — по обыкновению набычившись, буркнул парень. — Только не чтобы побеждать, а чтобы не лезли.
— Тоже хорошая мечта, но путь к ней потяжелее, чем у Игоря. Много мозолей натереть придется и крови пролить. Научу.
— Спасибо. — Ух смутился, но все же с улыбкой.
Ефимов перевел взгляд на меня.
— Ну и раз уж у нас тут мужской разговор, то поделись и ты, Андрей. В чем мечта?
Вот теперь я и задумался. А действительно — к чему стремлюсь и ради чего детдом с поездом этим? До этого момента считал, что все ради мести, а потом, что ради уровня жизни, который у меня отняли. Теперь все это кажется каким-то не мелким даже, а неправильным. Как будто есть что-то еще.
Что? К чему я стремлюсь?
— Не
