– Не только корабль, но и все пассажиры, кроме моей сестры и меня, утонули, – ответил сэр Харвей тихо.
Мужчина закрыл руками лицо. Он явно был глубоко потрясен.
– А Контратина? – спросил он.
– Кроме нас, больше никому не удалось спастись, – отозвался сэр Харвей.
– Я не могу поверить! Я должен разузнать об этом подробнее, – вскричал синьор Бонди и затем продолжал уже тише: – Вы видели ее на борту?
Вопрос его был обращен к Паолине, но вместо нее ответил сэр Харвей:
– Я видел ее в ночь перед бурей. Ей не терпелось попасть в Венецию, и она рано удалилась к себе в каюту, так как плохо переносила качку.
– Она страдала морской болезнью, – произнес синьор Бонди сдавленным от волнения голосом.
Он поспешно отвернулся от сидевших за столом, но Паолина заметила, что он едва сдерживал слезы.
– Я должен пойти и справиться сам, – пробормотал он. – Я не могу поверить, что не осталось никакой надежды – ни малейшего шанса на то, что ей удалось спастись. На последнем слове голос его сорвался, и он нетвердой походкой удалился.
– Несчастный человек, – сочувственным тоном заметила Паолина. – Едва ли я могла видеть эту даму на борту корабля, но ведь я тогда была в... – Девушка вдруг осеклась. Она хотела добавить: «... в каюте моего отца», но тут же сообразила, что граф все слышал.
– Ты неважно себя чувствовала, – поспешно вставил сэр Харвей, чтобы как-то заполнить паузу, – и поэтому, как ты сказала, большую часть времени находилась у себя в каюте. Но я видел Контратину. Она была все еще привлекательна, хотя уже и не первой молодости.
– Ожерелье! – воскликнул граф, явно заинтригованный. – Как получилось, что этот жемчуг попал к вашей сестре?
– Это весьма необычная история, чтобы не сказать больше, – ответил сэр Харвей. – Я полагаю, один из рыбаков, собиравших разный хлам, который остался после кораблекрушения, нашел его и продал ювелиру в Ферраре. На следующий день после того, как нас выбросило на берег, они то и дело выходили в море на своих лодках, чтобы подобрать все, что можно было спасти.
Граф улыбнулся.
– Не правда ли, они словно стервятники, бросающиеся на добычу? Мне самому не раз приходилось видеть их за этим занятием. Должно быть, это был неплохой улов для того счастливчика, который нашел драгоценности Контратины. Им, безусловно, нет цены. Она получала их в дар от императоров, королей, восточных монархов и многих других своих поклонников. Насколько я могу судить, Бонди был среди них одним из самых щедрых. По-видимому, он был без ума от нее, судя по той скорби, в которую его повергла смерть этой дамы.
– Я, право, не знаю, что и сказать, – произнесла Паолина чуть слышно. – Я была в таком восторге от этого жемчуга. Теперь мне кажется, будто он больше не принадлежит мне.
– Вам не стоит так переживать из-за этого, – ответил граф. – Все драгоценности имеют свою историю. В моей семье, к примеру, они передавались из поколения в поколение в течение многих веков. Множество женщин носили их, однако они не становятся от этого менее прекрасными в глазах той, кто наденет их последней.
– И все же Контратина погибла во время бури, – нерешительно заметила Паолина.
– Это был несчастный случай, – произнес сэр Харвей. – И ей не пришлось страдать. Вода хлынула в каюты так стремительно, что поглотила всех, кто был заперт внизу, прежде чем они успели сообразить, что произошло.
Паолина невольно вздрогнула.
– Если бы я как раз в тот момент не поднялась на палубу... – прошептала она.
– Не думай об этом, – посоветовал сэр Харвей.
Он протянул руку и накрыл ладонью ее пальцы, словно побуждая ее тем самым, как показалось девушке, взять себя в руки.
– Думаю, мне лучше вернуться домой, – произнесла Паолина.
– Но это невозможно! – запротестовал граф. – Кроме того, зачем вам беспокоиться из-за этого? Нам всем когда-нибудь придется отойти в мир иной. Лично я предпочел бы умереть молодым, в расцвете сил и здоровья, чем медленно угасать в старческом возрасте, зная, что любые удовольствия мне уже недоступны и все радости жизни остались в прошлом.
– Я тоже так считаю, – с готовностью согласился сэр Харвей. – Смерть – всего лишь пустяк, если только она наступает быстро. Жизнь гораздо труднее.
– Наверное, вы оба правы, – отозвалась Паолина. Однако она поднесла руки к шее и отстегнула жемчужное ожерелье. – Уберите его от меня, – попросила она сэра Харвея и вложила жемчуг ему в ладонь.
– Я хотел бы подарить вам другое ожерелье, достойное украсить вашу шею, – прошептал ей на ухо граф, когда они покинули парадную столовую и вернулись в бальный зал.
– Вряд ли у меня сейчас есть желание носить что бы то ни было, – ответила Паолина.
– Я был бы рад увидеть на вашей шее мои фамильные изумруды, – продолжал он, словно не слыша ее слов. – Они подчеркнут белизну вашей кожи и золото волос. Хотя, быть может, сапфиры подойдут вам еще больше. Их густой оттенок напоминает мне цвет ваших глаз.
Паолине не пришлось отвечать ему. Шум толпы в бальном зале помешал им продолжить разговор. Новая группа ряженых в ярких маскарадных костюмах присоединилась к тем, кто был одет более привычно. Смеясь и поддразнивая танцующих в масках, они образовали змейку и, осторожно прокладывая путь через толпу и увлекая за собой всех, кто им попадался, постепенно превратили целый бальный зал в веселый ярмарочный балаган.
Паолина обнаружила, как какой-то человек высокого роста в костюме Пьеро увлек ее в сторону от графа и, обхватив руками ее талию и притянув к себе, заставил ее присоединиться к длинной веренице ряженых, которая простиралась через бальный зал по всему дворцу.
Обойдя парадные залы и миновав вестибюль, они вышли через боковую дверь на узкую, мощенную булыжником улицу, которая пролегала позади дворца и выходила на Пьяцца Сан-Марко.
Паолина пыталась убежать, избавить себя от необходимости следовать за веселящейся толпой, но ее спутник в костюме Пьеро оказался слишком сильным для нее и увлекал ее за собой вперед. И хотя Паолина крикнула ему, что хотела бы остановиться, ее голос потонул в общем шуме и смехе.
На всем пути вдоль узких улочек играла музыка, и затем они оказались неожиданно на ярко освещенной площади Сан-Марко. Двери кафе были открыты, приглашая посетителей; выставленные на улице стулья были полностью заняты дамами и кавалерами, пьющими вино, распевавшими песни или просто любовавшимися своими друзьями и близкими в маскарадных костюмах. Пьяцца была заполнена танцующими, и было почти невозможно расслышать что-нибудь среди всего этого гама.
– Пожалуйста, пустите меня! – повторяла Паолина, но ее голос не был слышен до тех пор, пока танцоры, образовывавшие змейку, не остановились.
