(«Она и так не как все — даун? Нет, как-то по-другому называется. Косички эти. А эти речи точно от Григория, она их в точности запоминала…» С какого места он понял, что повесть связана с Григорием, что она о встречах его с этой женщиной? Может, с этого вот пересечения слов Мальчика и припомнившейся фразы из «Дневника Цареграда»: «Душа и есть судьба; душа — это череда всех прожитых мгновений; существовать как целое такая череда-нить может только в Вечности; Вечность терпелива — она может ждать очень долго, пока душа-нить не откроет свои глаза в ней и не увидит себя всю».)
Они обычно встречаются в их подъезде, в одном из теплых подъездов соседней многоэтажки, на седьмом этаже, этаже, на котором никто не живет. Девочка всё-всё рассказывает Мальчику: что видела, что слышала (в «Романе» — пространные подробнейшие монологи. Читать это невозможно). Но Мальчик всякий раз внимательно выслушивает, даже просит рассказать какой-нибудь эпизод поподробней, — как «это» выглядело, что она об «этом» думает. Наверное, эти простые, волновавшие Девочку образы, увиденные ею на улицах, в магазинах, и были ее разумом, ее внутренней жизнью, тем, о чем никому не говорят, кроме самых близких людей. Что она в них находила значительного? («А ведь ты, Гриша, эту несчастную никогда толком не слушал: это она сама так придумала, чтобы хотя бы ту девочку слушал тот мальчик».)
Женщина с косичками оказалась большой чистюлей. Она постоянно что-то прибирала в своей маленькой квартире, постоянно вытирала пыль, стирала занавески, выбивала коврики. В квартире было очень чисто. А телевизор смотрела редко, одни сериалы. Сопереживала несчастным героиням. Но если какая-нибудь «злодейка», изводившая героиню, вдруг попадала в беду, то женщина с косичками искренне, до слез, переживала и за нее тоже.
В квартире было двое настенных часов — и других часов не было; одни, что висели в комнате, шли точно, а вторые, висевшие на кухне над столом, спешили на два часа. Марк заметил, что ближе к вечеру женщина всё чаще заходила на кухню, чтобы посмотреть на спешащее время. И когда эти часы показывали восемь вечера, она становилась совершенно отчужденной, словно наступил условленный час для кого-то другого. Марк ощущал тогда себя совершенно лишним и спешил уйти.
В «Романе» Мальчик приходит в «их» подъезд к восьми и ждет ее, Девочку. А она, всегда занятая чем-то очень важным, опаздывает. Но опаздывает всегда ненамного. Мальчик каждый раз обращает на это внимание: то слегка сердится, то подшучивает над ней, то «грозится», что в следующий раз сам опоздает — она пугается, просит прощения. И им обоим хорошо. («Господи, до чего же корявый слог-то. А орфография…»)
Девочке всё кажется, что она очень-очень занята, что у нее куча самых важных дел. Но в её жизни не происходит никаких значительных событий; сплошная череда дней, вокруг ничего не изменяется, время не течет: как будто тихо плывет в своих невинных фантазиях маленькая детская душа, и это плаванье-порханье ей необычайно приятно и единственно возможно для нее. Этот «Роман» о Девочке можно было бы назвать «Всегда». («А какие дела могут быть у этой женщины? Да никаких. Где она смогла бы работать? Нигде. В психолечебнице пациенткой. Может, Григорий ее и содержал. Надо понаблюдать, выяснить — не следует ли ей помогать».)
Как Марк и ожидал — у неё быстро закончились средства. Она перестала предлагать кофе. Куда-то делись коржики, которые она любила печь, наверное, закончилась и мука. А что она ела? не голодает ли она?
Так и есть — источников дохода у нее нет. А как жила раньше? Ходила к магазину, ставила вот эту коробку… Ну а потом, когда вот кофе появился? Не знает, но ей кажется, что это волшебство. Марк наблюдал поход в магазин за покупками: она теряется в суммах и деньгах-бумажках, дает меньше, чем нужно — на нее обижаются, обзывают, она не понимает, что ее оскорбляют, воображает, что это она попросила отвесить ей больше, чем полагается; или дает денег больше, чем нужно, и довольная, что теперь всё в порядке, берет покупку и уходит, не дожидаясь сдачи.
Марк плюнул и припер полную сумку продуктов; это быстро вошло в традицию.
Особенно она любит описывать дождь. С дождем у нее вообще какая-то мистика. Дождь идет исключительно летом. Когда он только начинает накрапывать, оказывается, что Девочка и Мальчик уже вместе, садятся в автобус (всегда автобус) и едут далеко за город, долго едут. В автобусе Мальчик неразговорчив, серьезен, а она, напротив, старается его рассмешить: ведь нельзя же быть таким серьезным, когда дождь. На нужной остановке кондуктор всегда сообщает — вам, молодые люди, выходить.
Они выходят и идут лугом, под дождем — а он всегда теплый, грибной.
«Смотри, какое красивое и высокое небо!» — всегда восклицает Девочка. («Это в дождь-то!») А Мальчик на это смеется и тоже радостно восклицает: «Сейчас мы поднимемся прямо в небо!» Капли дождя для Девочки — это маленькие удобные ступенечки, чтобы подняться высоко-высоко.
А иногда Мальчик обижает Девочку. Кажется, что он это делает намеренно, но совершенно беспричинно. Обижает всегда одинаково — принимается пристально смотреть на нее. Она отворачивается, потом поворачивается обратно — а он всё смотрит. Она начинает плакать. Но вот Мальчик, видимо, смилосердившись, принимается рассказывать ей что-то «невероятно смешное», она вмиг перестает плакать и уже смеется.
(«Но не пишет, что именно смешное рассказывал Мальчик. И это при том, что мысли Мальчика она записывает с поразительной скрупулезностью».) Марк представил себе эту картину — Григорий вдруг, как это у него часто бывало, останавливает свой задумчивый взгляд на чем-то случайном, зрачки расширяются, словно он смотрит в далекую-далекую даль.
Он мог неотрывно так смотреть-отсутствовать подолгу. Этот его взгляд-отсутствие необычайно пугал маленькую женщину с косичками. Она, наверное, пыталась как-то его отвлечь, что-то сказать ему, быть может, просила, чтобы он не смотрел так, может, даже махала рукой перед его лицом; а он смотрел сквозь, отсутствовал. А потом выходил из своего «отсутствия» и при виде слез улыбался, произносил что-то шутливое, незначительное. Она, конечно, сразу успокаивалась.
А вот совершенно странная фраза Мальчика из его «умной» речи на лестничной площадке (судя по ней — Григорий читал ее «роман», да и не смогла бы она, наверное, запретить ему):
— Милая моя Девочка, мы, люди, только кажемся себе большими и серьезными, лишь представляемся друг другу необычайно умными, сильными, умудренными, осмысленными… а на самом деле — мы все такие вот Девочки и такие вот Мальчики, незатейливые и слабые… Плотный шелест потоков времени, тихий звездный полет в созвучиях миров… А мы — маленькие удивительные песчинки — звездочки, несомые этим теплым плотным шелестом. А кем еще мы можем быть в нем? — лишь звездочками.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
