Пока слухи о амурных похождениях принца и его азартных играх в Германии ширились и обрастали красочными подробностями, Берти навлек на себя еще больше неприятностей, пригласив к себе в Сандрингем боксера. Нас, живущих в век селебритократии[233], этим не удивишь, но в 1871 году профессиональный бокс в Англии был под запретом. Хотя поговаривали, что принц Уэльский и его дружки-аристократы были частыми зрителями этих кровавых боев без правил и перчаток и спускали там немалые деньги, делая ставки. Приглашением боксера, солдата по имени Чарли Буллер, в свою загородную резиденцию Берти лишь подтвердил слухи и доказал – по крайней мере, в глазах республиканцев, – что он выше законов своей страны.
Возможно, вся эта бравада была вызвана тем, что принца лишили Франции, которая с юношеских лет служила ему отдушиной. А может, так он пытался заглушить боль от потери ребенка и сознания того, что и Александра отныне потеряна для него как женщина. Как бы то ни было, Берти шел по канату над Ниагарой общественного мнения и осенью 1871 года был, как никогда, близок к тому, чтобы сорваться вниз.
II
Канализация – как саундтрек в фильме: если все идет гладко, на нее не обращаешь внимания; когда она становится проблемой, жизнь делается невыносимой. Именно это и произошло в ноябре 1871 года, когда Берти, Александра и десятка два их друзей отправились в Скарборо, на север Йоркшира, чтобы помочь егерям графства справиться с разросшейся популяцией глухарей. Внося свою лепту в восстановление природного баланса, гости морщили носы, ощущая зловонный запах нечистот, что витал вокруг Лондесборо Лодж[234] – поместья лорда Лондесборо, у которого они гостили. Устаревшая канализация, видимо, не справлялась с наплывом гостей, и стоки попадали в питьевую воду, потому что сразу после того, как компания охотников покинула гостеприимный дом, некоторые из них почувствовали серьезное недомогание. Берти слег с лихорадкой, покрылся розовой сыпью и был прикован к постели, откуда швырял в докторов подушками и в бреду бранился так непристойно, что женщины затыкали уши и бросались вон из комнаты.
Когда один из других гостей Скарборо, лорд Честерфилд, умер от тифа, все семейство Берти содрогнулось – почти десять лет назад эта же болезнь унесла жизнь принца Альберта. Впервые за все время Виктория приехала в Сандрингем, и загородный дом Берти превратился в огромную больничную палату XIX века со всеми ее ужасами. Окна были запечатаны, чтобы не пропускать холод, воздух стал спертым, и все монаршее семейство – королева, принц и принцесса Уэльские и прочие королевские отпрыски – едва не отправилось к праотцам из-за утечки газа. Если бы не дядя Джордж, герцог Кембриджский, который извел всех своими жалобами на зловещий запах, никто бы и не подумал вызвать газовую службу.
Тринадцатого декабря, накануне очередной годовщины смерти принца Альберта, казалось, что Берти умрет, тем самым последовав по стопам отца в первый и последний раз в жизни. Из-за сильного приступа кашля он едва не задохнулся. Прогнозы врачей были неутешительными, и они, повинуясь логике того времени, попросили Александру покинуть комнату, опасаясь, что ее присутствие «возбудит» больного. Ей пришлось на четвереньках ползти обратно, чтобы находиться рядом с умирающим мужем.
Но призрак Альберта, видимо, решил, что ему еще рано воссоединяться с непутевым сыном, потому что на следующий день Берти пришел в себя. Он попросил о встрече с матерью и поприветствовал ее не брошенной подушкой, но вежливым «как хорошо, что вы пришли». Температура спала, и кашель – как популяцию глухарей в Скарборо – удалось взять под контроль. Если Виктория и прошептала благодарственную молитву, нетрудно догадаться, чье имя в ней звучало.
Пока Берти был здоров, пресса выказывала чрезвычайную жестокость по отношению к нему. Чего стоила статейка в «Рейнольдс Ньюспейпер», которая встретила смерть королевского младенца Джона нездоровым ликованием: «Мы с большим удовлетворением объявляем о том, что новорожденный ребенок принца и принцессы Уэльских умер, едва появившись на свет, тем самым освободив рабочего человека Англии от необходимости содержать еще одного государственного попрошайку, которых нам и без того хватает». Что ж, политика в ее худшем проявлении!
Затворнице-королеве тоже доставалось – в основном за то, что не смогла воспитать сына в строгости. В биографии Берти Джейн Ридли цитирует убийственные нападки на Викторию прежде лояльного еженедельника «Экономист»: «Самоустранением от всякой общественной жизни королева нанесла почти столько же вреда популярности монархии, сколько ее самые недостойные предшественники своей расточительностью и легкомыслием». Это был намек на предыдущего принца Уэльского, впоследствии короля Георга IV, который запомнился викторианцам моральным вырождением. Вывод напрашивался сам собой – Берти катится в ту же пропасть. Одним словом, атака на монархию шла по всем фронтам.
Болезнь Берти все изменила. Пока он находился между жизнью и смертью, пессимистичные бюллетени врачей держали читателей газет в постоянном напряжении, особенно после того, как агентство «Ассошиэйтед Пресс» опубликовало ложное сообщение о его кончине. Реальная перспектива потерять наследного принца стерла из памяти прошлые обиды, и общественное мнение качнулось в сторону принца, да и монархии в целом. Газеты призывали к общественной молитве, и, когда она была услышана, наступило огромное облегчение. Ловкий премьер-министр Гладстон предложил Берти организовать шествие через город и отстоять благодарственный молебен в соборе Святого Павла. Виктория возражала (кто бы сомневался), но вопрос был решен, и 27 февраля 1872 улицы Лондона были заполнены ликующими толпами, которые настолько сплотились в своем энтузиазме, что в давке задохнулся бедный ребенок и дерево рухнуло под тяжестью облепивших его зрителей. Королева передумала и явила себя народу, помахивая рукой из открытого экипажа, в то время как Берти – еще слабый после болезни, но счастливый – размахивал шляпой, приветствуя своих новых поклонников.
Все заметили, что он сильно облысел, лицо стало одутловатым – это в тридцать-то лет! – и от юношеской стройности, если она когда-то и была, не осталось и следа. Когда Берти шел по проходу собора, опираясь на руку Виктории, все присутствующие увидели, что он прихрамывает. Совсем как его жена. Но вид его страданий, его трогательная близость к своей жене и семье, его благочестивая решимость поблагодарить небеса за свое спасение растопили лед в сердцах сограждан. С призывами к лондонской Commune определенно было покончено.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
