Поеживаясь от холода, Ориел забралась к нему под одеяло.
— Что ты делаешь?
— Мне холодно. Если мы и дальше будем продолжать нашу дискуссию, мне надо что-нибудь на себя набросить.
Она прижалась к нему.
Блэйд почти шарахнулся от нее.
— Уходи.
— Почему?
— Я же говорил тебе. Нам этого не следует делать, пока мы не женаты. К тому же ты можешь забеременеть.
— Но дедушка Томас говорил, что это естественно. И кроме того, а как же твои подруги? Во Франции и в других странах? Тогда ты тоже беспокоился о них?!
— Судьба заплатила мне за мое безрассудство.
— О чем ты говоришь?
Ориел потянулась, ища его руку, но ткнулась в бедро. Он перехватил ее руку.
— Боже мой, те женщины знали, на что шли, — большинство из них были замужем. Бог, к счастью, хранил меня, но у меня никогда не было связи с девушкой.
Ориел мало интересовали женщины из прошлого Блэйда. Душа ее отзывалась на его ласку, а низкий голос магнетически действовал на тело. Она прижалась еще теснее, зная, что он не может дальше отодвинуться, потому что уже лежит на краю кровати.
— Дорогая, остановись. Иди в свою комнату.
— Почему?
— Я же сказал тебе.
Она положила руки на его обнаженные плечи.
— Почему же это случилось тогда, в первый раз?
— Потому что я сошел с ума и не пришел в себя до сих пор. Ради Иисуса, не касайся меня, прошу тебя. Я думаю, что предпочел бы дыбу этим мучениям. Ориел, я стараюсь охранить твою честь и не получаю никакой помощи от тебя самой.
Она сняла свои руки и прильнула к его груди.
— Мне не нужна моя честь. Мне нужен ты.
Она сбросила пеньюар и швырнула им в Блэйда.
— Что ты делаешь? Надень сейчас же!
— Если хочешь, чтобы я вернулась к себе в комнату, отнеси меня туда.
— Я не прикоснусь к тебе!
Ориел скользнула ближе, и их тела соприкоснулись.
— Это ошибка, — процедил Блэйд сквозь стиснутые зубы. — Не делай этого.
— Ты уверен?
Ориел обнаружила, что ей принадлежат инициатива и даже некоторая власть, и это ощущение ей понравилось. Положение охотника имеет много преимуществ. Неожиданно обняв Блэйда, она коснулась губами его шеи. Он отдернулся, схватил ее за плечи и сильно встряхнул.
— Черт подери, как ты не понимаешь, что я забочусь о тебе?
Может, она надоела ему своей настойчивостью? Ориел закусила губу и прошептала:
— Я тебе внушаю отвращение?
— Что?
— Я знаю, что не так привлекательна, как твои бывшие подруги, которые… как все твои подруги. Может быть, я одна из тех проклятых ненасытных женщин, которых так часто обличает церковь?
— Нет, ты не такая.
— Но, должно быть, все же именно такая, потому что, когда я дотрагиваюсь до тебя… и даже когда не касаюсь тебя, а только думаю о тебе, я вся начинаю пылать. А теперь, когда я лежу на твоей груди, мое сердце бьется, будто я поднялась на высокую гору. Что-то со мной не так, если я столь нецеломудренна.
Она услышала жалобный стон; внезапно он повернул ее, и она услышала его шепот:
— С тобой все в порядке. Ты чувственна, и это прекрасно. — Его губы покрывали поцелуями ее щеки. — Ты сводишь меня с ума своей страстностью. — Губы продолжали скользить вниз, по шее, к груди. — Ориел, прикажи мне остановиться. Умоляю, прикажи!
Но, околдованная звучанием его голоса, не в силах произнести ни звука, она прижалась к нему еще ближе. Его губы замедлили движение. Ее наградой был тот жар, которого она так страстно жаждала; Его руки нежно гладили ее бедра, раздвинули ноги и заскользили вверх, лаская все ее тело. Ориел отзывалась на каждое движение этих рук, обхватив ладонями бедра Блэйда. Она чувствовала, как его лицо становится все жарче. Вдруг Блэйд огпрянул, резко вдохнул и притянул ее к себе за руки. Ласки его стали новыми, унося в какой-то неведомый ранее мир безумия. Ориел, чуть не задохнувшись от страсти, впилась ногтями ему в спину и слегка куснула шею.
— О черт! — воскликнул Блэйд, отстраняясь от нее.
Дыхание его прервалось, но тут он снова обнял ее, и она ответила ему, плотнее прильнув к его телу. И тогда они вместе достигли вершины наслаждения. Она вскрикнула, затрепетав всем телом. Затем оба, уже без сил, лежали на смятых простынях с переплетенными руками и ногами.
Некоторое время Ориел молчала, стараясь восстановить дыхание и наслаждаясь ощущением тяжести его тела. Благодаря Блэйду, весь мир, казалось ей, был полон счастья. Она поцеловала его горячую щеку, и он шевельнулся, чтобы поцеловать ее в лоб. Ориел нежно прикоснулась к его губам кончиками пальцев.
— В те мгновения, когда я вижу тебя, я теряю дар речи, мой язык немеет, меня охватывает пламя нежности, мои глаза перестают видеть, мои уши глохнут, и холодный пот омывает меня, я чувствую только, как трепет охватывает меня всю…
На мгновение воцарилась тишина, затем Блэйд произнес, опустив голову:
— О дорогая, я проиграл сражение.
В одном из древних замков на реке Луаре, окруженном в эти утренние часы туманом и чуть покрытом изморосью, взмывает вверх высокая башня, вокруг вьется маленькая лестница. На самой вершине башни лестница подводит к двери из красного дерева, за ней — комната, стены которой покрыты персидскими коврами и шелковыми гобеленами. Перед окном — стол на кривых ножках, а на нем серебряная чернильница с подставкой для перьев и золотая чаща для питья, украшенная аметистами и жемчугом.
У стола стоит хозяин замка — кардинал Лоранский. Его золотистые волосы гладко причесаны и покрыты черной шапочкой. Но одет он не в сутану, как обычно, а в дорожное платье. Впрочем, и в таком наряде кардинал выглядит величественно. Сын герцога, наделенный большой властью и волей, не уступающей воле его главного противника — Екатерины Медичи.
И ныне он стремился воспользоваться своей властью. В руках он держал измятый листок, освещенный пламенем стоящей на столе свечи. А тот, кто передал ему это послание, человек в простой дорожной одежде, ждал, нервно постукивая себя по ботфорту кнутовищем и сжимая в руке шляпу. Наконец пронзительные черные глаза оторвались от письма.
— Итак, Ален, — сказал кардинал. — Старик умер, а его тайна осталась нераскрытой.
— Да, монсиньор.
— И мой шпион в Англии только сейчас предупрежден о сире де Расине.
— Да, монсиньор.
— Мне не нравится эта задержка. — Кардинал поднес листок к пламени и держал его, пока тот не вспыхнул. — Я не желаю, чтобы мне мешали какие-то англо-французские менестрели, которые валяют дурака при дворе и разрушают то, что мы с невероятными сложностями создавали целые годы.
Кардинал повернулся и подошел к окну, глядя на крыши и башенки замка, на туман, который стелился по земле.
— Я думаю, Ален, вам нужно заняться этим соловьем. Он слишком опасен, чтобы разрешить ему и дальше порхать на воле.
