– Все в порядке? – спросил Джонни.
– Да. Лучше здесь. В доме я бы чувствовала себя так… – Она беспомощно пожала плечами.
– Будто отец на нас смотрит?
– Да. Это касается тебя и меня.
– Без посторонних.
– Без посторонних, – согласилась она. Она легла ничком, согнув ноги в коленях, так что туфельки болтались в воздухе; щека уткнулась в выцветшее одеяло. Сбросила туфельки, сначала одну, потом другую. – Расстегни, Джонни.
Он опустился на колени и расстегнул «молнию». В тишине это прозвучало особенно громко. Ее спина казалась смуглой по сравнению с белой полоской бикини. Он поцеловал ее между лопаток, и она вся подобралась.
– Сара. – Шепотом.
– Что?
– Я должен тебе кое-что сказать.
– Ну?
– Во время одной из операций хирург по ошибке отхватил мне…
Она шлепнула его по плечу.
– Ты все тот же, Джонни. Еще скажи, что у тебя был друг, который свернул себе шею на карусели.
– Точно.
– Что-то не похоже, будто они тебя навек изуродовали. – Она поймала его взгляд, глаза у нее так и светились. – Совсем не похоже. Проверим?
Пряно пахло сеном. Время застыло. Грубость армейского одеяла, гладкость ее кожи, ее нагота… Он вошел в нее, как входят в старый, не до конца забытый сон.
– Джонни… о боже… – В голосе нарастающее возбуждение. Ускоряющийся танец бедер. Слова откуда-то издалека. Ее волосы обжигали ему плечо и грудь. Он зарылся в них с головой, потерялся в этом полумраке.
Время застыло. Запах сена. Одеяло грубой выделки. Старый сарай, слегка поскрипывающий, как оснастка корабля, на осеннем ветру. Слабый свет пробивается сквозь щели в потолке, расслаиваясь на десятки солнечных нитей, в которых пляшут частички мякины. Пляшут, кружатся.
Она выкрикнула. В какой-то миг она выкрикнула его имя, еще раз, и еще, и еще – как будто заклинала. Ее ноготки вдруг вонзились в него. Вот и откупорено старое вино, вино прекрасного урожая.
Потом они сидели у окна, смотрели во двор. Сара набросила платье на голое тело и ненадолго оставила его одного. Он сидел, ни о чем не думая, достаточно было и того, что он видит, как она появилась в другом оконце и направилась через двор к крыльцу. Она наклонилась над детской кроваткой, поправила одеяла. Когда она возвращалась, ветер развевал ее волосы, ловил за подол платья.
– Он поспит еще полчасика, – сказала она.
– Правда? – улыбнулся Джонни. – Я, пожалуй, тоже посплю.
Она провела босой ногой, одними пальцами, по его животу.
– Только попробуй.
И все повторилось, только на этот раз она сидела, почти в молитвенной позе, – голова склоненная, волосы закрывают лицо… И вот все кончено.
– Сара…
– Нет, Джонни. Не говори ничего. Пора.
– Я только хотел сказать, какая ты красивая.
– Правда?
– Правда, – ласково сказал он. – Милая Сара.
– Мы все вернули? – спросила она.
Джонни улыбнулся.
– Мы сделали все, что могли.
Вернувшись домой из Уэстбрука, Герберт как будто не удивился, увидев Сару. Он поздоровался с ней, повозился с ребенком и упрекнул Сару за то, что не приезжала с сыном раньше.
– У него ваши волосы и цвет лица, – сказал Герберт. – Думаю, что и глаза будут такие же, когда перестанут меняться.
– Лишь бы умом пошел в отца, – сказала Сара. Она надела передник поверх голубого шерстяного платья. Солнце садилось. Еще минут двадцать, и будет совсем темно.
– Вообще-то стряпней у нас занимается Джонни, – сказал Герберт.
– Разве ее остановишь? Пришлось уступить силе.
– Может, оно и лучше, – сказал Герберт. – А то от тебя, кроме франко-американских спагетти, ничего не дождешься.
Джонни швырнул в отца журналом, и Денни залился высоким, пронзительным смехом, который отдавался во всех уголках дома.
Неужели отец все понял? – спрашивал себя Джонни. У меня, наверно, это на лице написано. Потом, когда в чуланчике отец искал коробку со старыми игрушками Джонни, которые Герберт не позволил Вере раздаривать, Джонни решил: Наверное, он понимает.
Они ужинали. Герберт спросил Сару, что делает Уолт в Вашингтоне, и она ответила, что муж отправился на конференцию по поводу земель, которые индейцы требуют обратно; на таких совещаниях, сказала она, республиканцы в основном выясняют, куда дует ветер.
– Большинство политиков, с которыми Уолт встречается, уверены, что, если в будущем году выдвинут Рейгана вместо Форда, это будет означать смерть партии, – сказала Сара. – А если Великая старая партия умрет, то Уолт не сможет баллотироваться на место Билла Коэна в семьдесят восьмом году, когда Коэн будет претендовать на место Билла Хатауэя в сенате.
Герберт наблюдал, как Денни старательно поглощает фасоль, один стручок за другим, пуская в дело все свои шесть зубов.
– Не думаю, что у Коэна хватит терпения ждать до семьдесят восьмого года, чтобы попасть в сенат. Он выступит против Маски в будущем году.
– Уолт говорит, что Коэн не такой уж болван, – сказала Сара. – Он подождет. Уолт считает, что его собственный шанс не за горами, и я начинаю ему верить.
После ужина они сидели в гостиной, и разговор ушел от политики. Они смотрели, как Денни играет со старыми деревянными машинками и грузовиками, которые молодой еще Герберт Смит смастерил для своего сына двадцать пять с лишним лет назад. Молодой еще Герберт Смит, муж крепкой, добродушной женщины, выпивавшей иногда вечером бутылочку пива «Черная марка». У него не было ни сединки в волосах, он связывал с сыном большие надежды.
Он, конечно же, понимает, думал Джонни, отпивая кофе. Знает он или не знает, что произошло между мной и Сарой сегодня днем, подозревает или не подозревает, что могло произойти, он понимает главное: это большой самообман. Ни изменить, ни исправить ничего нельзя, можно лишь попытаться примириться. Сегодня днем мы с ней заключили брачный союз, которого никогда не будет. И вот сегодня вечером отец играет со своим внуком.
Джонни вспомнил о Колесе удачи – вот оно замедляется, останавливается.
Зеро. Все проигрывают.
Подкралось уныние, гнетущее чувство безысходности, но он отогнал его прочь. Еще не время грустить; во всяком случае, не сейчас.
В половине девятого Денни стал капризничать, сердиться, и Сара сказала:
– Пора нам ехать, ребята. По дороге в Кеннебанк он может пососать свою бутылочку. Мы и трех миль не проедем, как он отключится. Спасибо за прием. – Ее блестящие зеленые глаза на мгновение нашли глаза Джонни.
– Это вам спасибо, – сказал Герберт, вставая. – Правда, Джонни?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
