Себастьян хранил молчание.
– Нынешняя леди Уинтроп считает, будто горе от потери детей повлияло на мой рассудок, – после короткой паузы резко хохотнул банкир. – Может, она и права. Я знаю только, что не нахожу ни мира, ни покоя в праведных догматах ее церкви, тогда как здесь… – он длинно, болезненно выдохнул. – Здесь я нахожу если не мир, то хотя бы путь к пониманию и способ справиться с тем, что когда-то казалось невыносимым.
– А мисс Теннисон? Она приехала сюда на заходе солнца в прошлую субботу, чтобы поучаствовать в… том, что вы делали?
– Поучаствовать? Нет, – покачал головой сэр Стэнли. – Однако ей было любопытно понаблюдать. Пусть я не горю желанием афишировать свои верования, но я и не стыжусь их. Так что если вы воображаете, будто я убил мисс Теннисон, потому что она обнаружила мой интерес к друидизму, вы ошибаетесь.
– У вас с мисс Теннисон были романтические отношения?
Уинтроп, казалось, был искренне поражен подобным предположением.
– Что вы, нет! Я ведь достаточно стар, чтобы годиться ей в отцы.
– Всякое бывает, – пожал плечами виконт.
– Не в данном случае. Между нами не происходило ничего подобного. Мы были друзьями, я уважал ее интеллект, знания и сильный характер. Мне нравилось думать, что если бы мои девочки остались живы, они бы выросли похожими на Габриель. Именно так я и относился к ней – как к дочери.
Судя по тому, что Себастьян узнал о Габриель Теннисон, она принадлежала к женщинам, которые, как правило, смущают большинство мужчин и вызывают у них опаску, а не вдохновляют на восхищение. Но из каждого правила случаются исключения.
– Говорят, приезжая сюда, она иногда правила коляской сама. Это так?
– Да, бывало. Хотя не часто. – Легкая улыбка Уинтропа быстро угасла. – По словам Габриель, когда ее брат выражал недовольство обыкновением сестры пользоваться дилижансом, она грозилась вместо этого начать ездить одной.
– Но в субботу вечером мисс Теннисон действительно приехала одна?
– Да.
– Возможно ли, что она поступила так и в воскресенье?
– Полагаю, возможно.
Ветер снова порывисто дунул, развевая выцветшие полоски ткани на тряпичном дереве.
– А что еще вы можете рассказать о Джеффри де Мандевиле? – поинтересовался Девлин.
– О Мандевиле? – нахмурился банкир. Внезапная перемена темы, похоже, привела его в замешательство.
– Говорят, он частенько бывал на этом островке.
– Бывал, хотя местная легенда, будто барон утонул в здешнем колодце – полная чушь. Его убили стрелой в голову при осаде замка Бервелл – в долгих милях отсюда.
– А где он похоронен?
– В Лондоне, в Темпле.
– Так он был тамплиером? – удивился Себастьян.
– Боюсь, его связь с орденом весьма туманна. По слухам, рыцари-храмовники явились к умирающему барону и укрыли его своими плащами, чтобы он почил с красным крестом на груди.
– Зачем?
– Сведений не сохранилось. Все, что известно – тамплиеры положили тело де Мандевиля в свинцовый ящик и увезли в Лондон, где гроб провисел на яблоне возле Темпла чуть ли не двадцать лет.
– Свинцовый гроб? На дереве?
– Так гласит легенда. Барона-разбойника отлучили от церкви, а это означало, что его не могли похоронить на кладбище. Смутные стояли времена, хотя нельзя отрицать, что Джеффри де Мандевиль был премерзкой личностью.
– «То были дни, когда люди в открытую говорили, что Христос спит, а святые рыдают», – негромко процитировал виконт средневекового летописца.
Уинтроп кивнул.
– В конце концов папа римский смягчился. Эдикт об отлучении от церкви был отменен, и храмовникам разрешили предать тело земле. Вы и поныне можете видеть скульптурное изображение де Мандевиля на полу Темпла.
– Удивительно, – отметил Девлин, – если на самом деле барон не был членом ордена.
– Да, необычно.
– А предание, будто его сокровища лежат на дне этого колодца?
Уинтроп помолчал, созерцая глинистую яму, в которую теперь превратился источник.
– Истории о несметных богатствах часто связывают со священными местами. Память о важности такого места может сохраняться длительное время после того, как истинная природа его значимости уже забыта. Тогда живущие в более позднее время из-за своего невежества и жадности воображают, будто там скрыты земные сокровища.
– По-вашему, именно так здесь все и произошло?
– К сожалению, нет способа доподлинно выяснить это, не правда ли? Но связь Камелота, тамплиеров и преданий о затерянных кладах определенно является интригующей.
– Интригующей? – переспросил Себастьян. – Или смертоносной?
У сэра Стэнли сделался встревоженный вид:
– Возможно, и той, и другой одновременно.
Леди Девлин провела остаток утра, разбирая стопки книг и бумаг, выискивая какое-то – хоть какое-нибудь – объяснение смерти своей подруги.
Она не могла отделаться от интуитивной уверенности, будто ключ к убийству Габриель находится здесь, в груде заметок и переводов, над которыми работала погибшая. Но интересы исследовательницы были настолько обширны – от малоизученного докельтского периода до эпохи римлян, а затем до темных времен, выпавших на долю Британии после распада империи, – что разобраться в ее трудах было невероятно сложно.
И вот, когда Геро изучала пометки подруги на переводе «Леди Шалотт», из записной книжки на пол выскользнул лист бумаги. Наклонившись, чтобы поднять его, виконтесса уставилась на записанное от руки стихотворение:
Велишь заплакать, - я навзрыд
Заплачу… И, слепой,
Слезами сердца, что болит,
Поплачу над тобой.
Велишь – в отчаянье впаду,
Где холмик твой сырой
И кипарис… Вели! – сойду
Во тьму вслед за тобой.
Ты – жизнь моя, любовь моя…
И сердцем, и душой, –
Живым ли, мёртвым буду я, –
Но навсегда – с тобой![21]
Геро откинулась на спинку кресла, сжимая в руке листочек, и шумно выдохнула, подумав о новой и совершенно неожиданной возможности.
ГЛАВА 29
Геро сидела возле пустого камина в библиотеке, свернувшись калачиком в кресле с открытым томиком поэзии семнадцатого века на коленях, когда в дверях появился Себастьян, принеся с собой запах солнца, свежего воздуха и сельских просторов.
– А что случилось с твоей повязкой? – поинтересовалась жена, подняв глаза.
