— Хочешь поесть? — спросил Матвей, выкладывая на стол продукты из пакета, с которого, опадая и кривляясь, смотрела на нее Пугачева. — Все равно делать нечего, только ждать.
Он прошел в комнату отдыха и скоро вернулся с несколькими стаканами. Ополоснул их под краном в туалете. Среди принесенных сторожем продуктов была бутылка водки. Он открыл бутылку и плеснул в стакан.
— Хочешь выпить? Легче станет.
— Легче не станет! — выкрикнула Света. — А ты напейся, может, забудешь, что натворил!
Она злобно посмотрела на него, надеясь увидеть в его глазах раскаяние. Взгляд ее утонул в синих, сейчас почти черных глазах Матвея, в которых не видно было и тени мысли.
— Лучше бы ты меня убил! — выкрикнула она. — А может быть, еще успеешь убить!
Матвей, стараясь не слушать ее злых слов, налил себе еще водки. Выпил, как пьют воду, — без вкуса, лишь бы утолить жажду. Сел в одно из кресел и закурил. Он смотрел то на огонек сигареты, то на свернувшуюся в своем кресле маленькую фигурку Светы. Она словно бы хотела отгородиться от всего происходившего в комнате уже тем, что старалась занимать меньше места. Его глаза потемнели еще больше. Даже отведя взгляд, он продолжал видеть ее полные злых слез глаза, выбившиеся из прически локоны волос, тонкой спиралью лежавшие на шее возле ушей, худенькую почти ангельскую фигурку — и подумал, что не предвидел, что будет так трудно пережидать все вместе с ней. Ему хотелось оправдаться.
— Она мне вчера сказала — твоя тетка сказала, — что, если я не соглашусь, она все равно попросит это сделать кого-нибудь другого. Может быть, кого-нибудь из бандитов Варана. Она сказала, что все равно у нее выхода нет, ей либо в петлю, либо получить деньги. Лучше доверить это мне, чем другому. Я же тебе все равно ничего плохого сделать не могу. Даже если бы захотел.
— Я сейчас расплачусь, мне так тебя жалко! Ты, выходит, еще и спас меня!
Матвей ее не слушал. Он вспоминал свой вчерашний разговор, но уже не с Атаманшей, а с Графом. Именно Граф говорил ему все то, что он сейчас хотел передать Свете.
Глава 41
БЕЗ ДЕНЕГ ЧЕЛОВЕК НИЧТО
Вчера, выйдя от Атаманши, они вдвоем прошли в кабинет Графа. Усадив Матвея в кресло, Граф ловко, как всегда ловко делал любое дело, разлил коньяк в стаканы — грамм по сто, не меньше. Заставив выпить гостя, выпил сам, сел напротив и стал говорить. Кроме тех слов, что Матвей уже передал Свете, он сказал еще многое. Он сказал то, о чем Матвей и сам не мог не думать, только прятал от себя эти мысли. А теперь, будучи сказанные другим, они казались еще более справедливыми.
— Ты сам посуди, — говорил Граф, прикуривая сигарету и щурясь сквозь огонек, — оглянись вокруг и посуди, в каком мире мы сейчас живем. Это же Чикаго тридцатых годов, это даже хуже. У них хоть полиция была купленная, но за порядком следила. А у нас милиция сама в бандитов превратилась. Или просто следит за всем происходящим, но не вмешивается. Потому что себе дороже. А сверху никто не требует работать.
Граф усмехнулся и попытался на лету поймать неизвестно откуда взявшуюся черную ночную бабочку. Та ударилась о его ладонь, мягко отлетела и пошла метаться по комнате, разбрасывая — то тут, то там — огромные и маленькие осколки своей тени. Граф еще раз усмехнулся и вновь разлил в стаканы коньяк.
— Все мы сейчас вот так мечемся. Как в Евангелии: война всех против всех — брат против брата, сестра против брата, племянниц не щадят, никого. Каждый думает сейчас о себе. А ты о себе подумал? Например, кому ты здесь нужен? Что, Атаманша не сможет найти себе киллера вместо тебя? Найдет. Выбросит тебя, как ветошь ненужную. Ей нужны деньги — кровь из носа, но деньги достать надо. Иначе все. Кто ты для нее? Никто. А для Светки? Ну, развлеклась девочка с тобой, может быть, даже думает, что любит тебя, но она же еще ребенок. А когда вопрос встанет о чем-то серьезном, разве она с тобой останется?
Граф поднял свой стакан, предлагая выпить.
— Давай выпьем, и не сердись. Я тебе правду говорю, а на правду не обижаются. Ты одного не можешь понять, что произошло расслоение общества по имущественному да и социальному признаку. Твоя Света выросла уже при деньгах. Может быть, она внешне не афиширует это, но внутренне она уже не может считать себя равной со всеми, кто беднее ее. Ты пойми, это закон джунглей, а у нас самые настоящие джунгли. Все, пей.
Граф взял со стола вазу с фруктами, протянул Матвею апельсин.
— Возьми закуси. Хотя тебя сейчас никакое пойло не возьмет. Тебе сейчас думать надо. Так о чем это я? Ах да, о твоей Светке. Я тебе как своему боевому товарищу говорю: предадут тебя все в любой момент. Я не предам, потому что мы воевали вместе, а это дорогого стоит. А здесь все, как пауки в банке, — грызут, и грызут, и грызут! — Граф даже руками изобразил нечто похожее на зубы, которые всех грызут, а Матвей внимательно проследил за сжимающимися челюстями его ладоней.
Он старался не слушать то, что говорил ему Граф. У того была своя правда, у Матвея — своя. Хотя многое, о чем говорил ему сейчас бывший взводный, находило отклик в его душе. Внезапно он вздрогнул: ночная бабочка сорвалась с потолка и метнулась к нему, задев лицо мягким пыльным крылом.
Матвей вытер лицо ладонью: ощущение мохнатой пыли осталось и на пальцах. Он машинально потряс рукой, избавляясь от пыльцы. Призрак беды метался по комнате, словно посланник ночного мрака. Призрак был соткан из осколков мрака, из тех теней, что продолжала метать по стенам и потолку ночница. Издалека продолжал доноситься голос Графа. Он говорил про банкиров, бандитов, рыночную экономику и решительных людей. Мало-помалу, оглушенный спиртным, Матвей начинал видеть себя в каком-то огромном подземелье, среди привидений, летучих мышей, пауков, скорпионов и змей…
— А главное, что ты должен себе уяснить, — сказал Граф и погрозил пальцем, — так это то, что без денег ты ничто, будь ты хоть трижды герой и хороший человек. А с деньгами ты автоматически становишься равным всем этим атаманшам, банкирам и светам. Что бы они там тебе ни говорили, но это так. Пока ты — просто слуга, которому дали задание поухаживать за богатым отпрыском. Но не более. И то время уже вышло, и от тебя требуется теперь другое. Подумай, солдат!
При этих словах Матвей вздрогнул, словно его ударили. Он понял, что все сказанное здесь было правдой. Он поднялся.
— Правильно, — сказал Граф, тоже поднимаясь. — Давай по третьей, и домой.
Он быстро разлил остатки коньяка в стаканы. Оба помолчали несколько секунд и, не чокаясь, выпили. Для каждого военного третий тост — священный. Его пьют стоя, молча, вспоминая всех тех товарищей, кто погиб рядом с тобой на войне. Матвей, мгновенно, всей душой откликаясь воспоминаниям, вдруг с неожиданной силой ощутил, насколько же Граф был сейчас прав.
