— Вы имеете в виду?..
— Ты же знаешь историю с русалкой? С твоей тезкой?
— Да, мне Граф рассказывал.
— Ну вот, ее же так и не нашли. Наверное, течением отнесло, кто знает.
— А разве заявление от отца о похищении дочери не достаточное основание, чтобы открыть уголовное дело? — спросила я.
— Конечно, достаточное. Только тут существует маленький нюанс, — сказал Петр Иванович, густо выдул дым изо рта и посмотрел на меня. Посмотрел с сомнением, как-то оценивающе посмотрел.
— Какой нюанс?
— Разве Граф тебе не рассказывал?..
— О чем?
На лице Петра Ивановича сомнение проступило еще сильнее. Он в замешательстве сплюнул в воду, но тут же вспомнил обо мне и спохватился:
— Извини, забылся. Разве Граф тебе не говорил, что брат прежней хозяйки клуба исчез сразу после тех событий? Кстати, одновременно с Атаманшей. Ну, с хозяйкой «Русалки».
— Нет, не говорил, — помотала я головой. — А что с ними стало?
— Кто же знает? Исчезли, и все. Так что заявление было некому подавать. Вся семейка исчезла… — Он вновь посмотрел на меня и добавил после паузы: — Один Граф остался.
— А Граф здесь при чем? — резко спросила я. Петр Иванович развел руками:
— А кто говорит, что он при чем? Я хочу сказать, что из руководства клуба остался только он. Он, кажется, заявил об исчезновении хозяйки, свой долг он выполнил — ну и достаточно.
Из банкетного зала музыка доносилась все громче, там веселье разгоралось все сильнее. Петр Иванович выбросил в воду очередной окурок и сказал мне с неловкой усмешкой:
— Светочка! Наверное, я перебрал сегодня и лишнего наболтал. Ты уж не говори Графу, что это я тебе… Может, он не хотел тебе рассказывать подробности, а я вот, видишь, — находка для шпиона, — он покраснел еще больше, отчего его и без того красная физиономия побагровела. — Я не то хотел сказать, Светочка. Ты меня понимаешь?
— Петр Иванович! Ничего вы мне не говорили, а я совсем не шпион, если вы это имеете в виду. Мне почему и нравится у нас в клубе, потому что все мы здесь как большая семья. Я правильно понимаю?
— О какой это вы семье шепчетесь? Я не помешаю вашей беседе? — раздался вдруг за нами голос Шурочки.
Петр Иванович с явным облегчением повернулся к нему.
— Какое там помешаешь! Светочке уже, наверное, скучно со мной стало. Мы тут о клубе говорили.
— А что говорили? — Шурочка обнял меня и Петра Ивановича за плечи. — Уж не о Матвее?
— Почему ты о нем спросил? — поинтересовалась я.
— Да очень просто, тебя, кажется, эта тема больше всего занимает последние дни.
— Что, так заметно?
— Мне заметно. Так что тебя интересует? Я о нем тоже кое-что знаю, чего другие не знают. Спрашивай.
Мне показалось, что легкомысленная веселость его сейчас напускная, он говорил серьезно. Я и повторила прежнее: почему все так носятся с бандитом?
— Ах, Светик! Как до тебя не доходит? Ты ведь женщина, тонко чувствующее существо. Разве тебя не волнуют примеры возвышенной любви?
— Это у кого возвышенная любовь? У Матвея? — удивилась я.
— В том-то и дело. Он ведь вернулся уже другим. Свихнулся парень. Везде и всюду ищет свою утонувшую русалку. Его, мне кажется, поэтому и не трогают. Или судьба спасает. У него ведь какая опасная профессия — киллер.
Я рассердилась, потому что ничего уже не понимала:
— Не морочь мне голову, Шурочка! Если хочешь что-то сказать, то говори так, чтобы тебя поняли.
— Объяснить яснее? — Шурочка задумчиво посмотрел на Петра Ивановича. Тот кивнул, словно бы разрешал говорить.
Шурочка посерьезнел, машинально сунул руку в карман пиджака Петра Ивановича, вынул оттуда пачку сигарет, извлек одну. Потом так же бездумно повторил процесс в обратном порядке, но из кармана приятеля его рука появилась уже с зажигалкой. Закурив, он резким движением головы откинул волосы назад и вдруг улыбнулся.
— Я Матвея помнил еще с первого его появления в клубе, — начал он, — хотя он крутился тогда в клубе всего пару месяцев.
Матвей запомнился. И не только оттого, что потом было столько событий, а просто он бросался в глаза. Видно было, что парень приехал в Москву делать карьеру, что он просто голоден. Не в прямом смысле, конечно, а в том житейском, обычном для молодых энергичных людей, желающих сделать карьеру.
Что было у него раньше? Армия, братство молодых волков, которых убивают и которые убивают сами, потом демобилизация, прощальные объятия друзей… И тут разом все переменилось: не дай Бог кому-либо вновь пережить то унизительное ощущение обмана — одиночество брошенного человека в большом городе после крови и всех тех слов о гражданском долге, о Родине, которая о тебе позаботится… а на самом деле — гнусный гнет ожиревшего меньшинства, презирающего и ненавидящего обманутое и обнищавшее большинство!
С Матвеем тогда произошла метаморфоза хищника, не желавшего оставаться в роли жертвы и на этот раз: если деньги являются инструментом и знаком социальной значимости — он возжелал их. Некоторое время он действовал по новым правилам, но потом надломился. И правда, что для немца хорошо, для русского — смерть. И наоборот.
— Я к нему присматривался, — говорил Шурочка, смущенно улыбаясь, — мне он казался каким-то особенным, мужественным, не похожим на тех суперменов-блатарей, что крутились в нашем клубе. А тут как-то иду вечером в одном из арбатских переулков — дел никаких, настроение тягостное, тоска непонятная охватывает, — а погода прекрасная, воздух свежий, теплый, солнце уже не жарит, как днем, а словно орошает золотом лучей, и ветерок!.. Словом, бреду, погруженный в свои мысли, потом поднимаю глаза и вижу: идет мне навстречу Матвей в своей неизменной кожаной куртке и потертых джинсах.
Я ужасно обрадовался, кинулся к нему навстречу, а он скользнул взглядом — и мимо. Главное, я понял, что он меня просто не заметил, я чувствую, когда меня не хотят узнавать, ну, понимаешь. Разобрало меня любопытство, тем более что вижу — он направляется прямо к старой церкви, мимо которой я только что прошел. Заходит он на паперть, потом в дверь. Я иду за ним, теряясь в догадках, что ему там надо.
В церкви темно после солнца снаружи, свечи горят, старухи шныряют, в глубине священник топчется — ясно, что службы нет. Тем более любопытно, что здесь Матвею понадобилось. Смотрю, купил свечку и мнется в нерешительности, не зная, куда ее поставить. Наконец сориентировался, пошел к амвону, поставил свечу на подсвечник ближайшей иконы и застыл на месте, устремив глаза на алтарь.
Все так необычно, странно. В церкви темновато, электрический свет выключен, только свечи едва разгоняют сумрак. И еще сводчатые потолки, тени от темных фигур старушек, обживших храм, стрельчатые узкие окошки, забранные толстыми решетками… Мне не видно было от входа лица Матвея, поэтому я стал по стеночке пробираться вглубь — ужасно мне хотелось увидеть, что он задумал? Мелькнула у меня одна мысль, которой верить не хотелось, но которая напрашивалась сама собой: глядя на тусклую позолоту риз на образах алтаря, на сами темные лики икон, я подумал, что Матвей собирается ограбить храм, а для этого проводит рекогносцировку объекта.
