средневековую склонность к интригам и мышеловкам. И все-таки у него оставалось что-то бесконечно наше и не вообще присущее этому веку, а именно сегодняшнему дню – дню той Земли, которую я нашел по возвращении из моей тюрьмы. Но это, по-видимому, было традицией каждой эпохи – пытаться взвалить на датского принца все противоречия своего времени.
И снова – антракт, и снова Илль как оцепеневшая не тронулась с места. Мне показалось, что я разглядел Лакоста, и, извинившись, я вышел, но не нашел его и вернулся ни с чем. Она сидела в той же позе, положив голову на руки, и не заметила, что я опустился рядом с ней. Проклятый день. Сколько я мечтал, что буду с ней в театре, и вот мы были здесь, но она была не со мной. Я не смел заговорить с ней, не смел потревожить ее. И своей отрешенностью она не позволяла и мне воспринимать все то, чему я, казалось, должен был так радоваться. После одиннадцатилетнего перерыва попасть в театр, и на такую пьесу, и в таком исполнении, и с такой спутницей – и все шло прахом, потому что я не мог думать ни о чем ином, как о том, что Илль – совсем чужая, ни капельки не моя…
И вдруг я вздрогнул. «Если бы…» – сказала Илль.
Я поднял голову. Действие уже шло. Она сказала это на весь зал, но никто не оглянулся на нее; она сидела, опершись локтем на барьер ложи и касаясь пальцами виска. Губы ее были плотно сжаты и сухи. Может быть, мне показалось? Но я явственно слышал ее голос. Между тем со сцены торопливо убегали король и его придворные, оставляя замершую у решетчатого окна Офелию. И вот оттуда, куда она с такой тревогой смотрела, тяжело, не замечая ничего кругом, вышел Гамлет.
Он заговорил тихо, но я отчетливо слышал каждое его слово. Он решал то, что уже сам знал, – и тут-то я и понял, что с самого начала я назвал в нем «современным», – он знал, что – не быть. И сейчас он знал, что срок его определен. А настоящий Гамлет не мог этого знать. Этот же знал даже, что срок его краток, и поэтому нерешительность его была мне непонятна. Заметила ли Илль это противоречие? Наверное, нет. Мне вдруг так захотелось увидеть ее лицо, что я готов был взять ее голову в ладони и повернуть к себе. Но едва я наклонился к ней, как снова услышал ее голос:
Мой принц,
Как поживали вы все эти дни?
Офелия шла навстречу своему принцу, протягивая гибкие руки, такие знакомые мне, и все ее движения были скованны, неловки, словно она может сделать со своим телом все, что пожелает, но ее научили вести себя именно так, и она двигается по законам движения людей, а не тех высших существ, к которым она принадлежит. И я уже давно знал и эту походку, и эту левую руку, невольно касающуюся виска, когда не приходит на ум нужное слово, и я вспомнил, как удивленно и испуганно оглянулась на меня Илль в первом акте, едва завидев своего двойника, а я, дурак, как всегда, не видел дальше белобрысых локонов и курносого носа.
Это было чудо, принадлежащее нам двоим, и я схватил руку Илль выше запястья, и она снова обернулась ко мне, и я увидел ее глаза, смотревшие как-то сквозь меня, – ей, наверное, казалось, что рядом сидит сам великий Сидо Перейра, и поэтому она не отняла руки, и острые лепестки селиора царапали мне лицо; но мне было наплевать, за кого она меня принимает, потому что наступило то, ради чего я пошел на предательство, на проклятье этого дня, которое неминуемо настигнет меня где-нибудь на закате, но сейчас еще был день, и мы сидели рядом, просто рядом для всех, кто мог бы увидеть нас, но на самом деле мы были так близки, что между нашими губами не было места для вдоха и выдоха, между нашими телами не было места для человеческого тепла…
И тогда действие замелькало, понеслось с непостижимой быстротой. Я не успевал увидеть, услышать – не успевал наглядеться, наслушаться. Но разве это можно успеть? Я вдруг понял, что Гамлету уже все равно, быть ему самому или не быть, а только бы всей силой своего ума, всей любовью своей и всей своей жестокостью оградить от гибели эту тоненькую девочку, – и он понимал, что не в силах сделать этого; и тогда, не дожидаясь, пока это сделают другие, он сам губил ее, поджигая ее крылья, и она сгорала, таяла, как Снегурочка, и мы, замирая и цепенея, видели, как, не подчиняясь уже никаким людским законам, трепещут, изгибаются ее руки, отыскивая воображаемые цветы; и она скользила по сцене бесшумно и невесомо, словно уже плыла, словно уже тонула; вот и последняя ее песня – о нем же, все о нем, и уже совсем без грусти, совсем спокойно, потому что где-то совсем близко – соединение, потому что:
В раю да воскреснет он!
И все христианские души…
И тихое, всепрощающее: «Да будет с вами Бог».
Но никакого Бога не было с этими людьми, а была только ненависть, и ложь, и яд, и рапиры, и справедливая месть, которая ничего не могла искупить.
И рука Илль была в моей руке.
Мы уходили, как всегда это бывает после чего-то подавляющего, медленно и молча. Лакоста уже не было – наверное, он видел нас и тактично исчез, предоставив нам возвращаться в том же крошечном одноместном кораблике.
Мы взлетели совсем спокойно. Я по-прежнему сидел сзади нее на полу – другого места в этой малютке и не было – и думал, как же она простится со мной; я ведь понимал, что нелепо и бессовестно было бы с моей стороны пользоваться тем, что потрясло ее совсем еще ребячье воображение; что будь на моем месте Лакост или даже Туан – для нее не было бы никакой разницы.
Пусть она выбирает сама, куда мы полетим, и если захочет – пусть сама заговорит. Нам осталось совсем немного – несколько минут. А потом останется несколько месяцев. А потом мы будем вместе, и это так же верно, как тогда, когда я сидел на своем буе, не имея ни тысячной доли шанса на спасение – и у меня даже не возникало сомнений в том, что рано или поздно я вернусь
